A. Костя 
ХОРОШАЯ
Таксофонная пьеса в одном действии

Действующие лица

Кирилл – мужчина под сорок, в потёртых вельветовых брюках коричневого цвета и с изрядными залысинами. Интонации, в основном, виноватые и театральные.
Лиза – красивая и сдержанно одетая девушка восемнадцати лет. Выражение лица по умолчанию – вежливо-недоверчивое.
Марк – молодой человек с непослушными чёрными волосами и громким голосом.
Оксана – девушка произвольной внешности. На лице – укор и негодование.
Мальчишка – скупо описан далеё.
Шакьямуни (Сиддхарта Гаутама) – ключевая фигура и легендарный основатель буддизма.
Эйнштейн Альберт – физик, создатель специальной и общей теории относительности, лауреат Нобелевской премии по физике 1921 года (присуждена за объяснение природы фотоэлектронного эффекта).
Май – человек будущего.
Долгоносова – крайне худенькая девушка с самым маленьким и безвкусным мобильным телефоном, какой можно было отыскать в Санкт-Петербурге в 1999 г. При монологической речи повизгивает в конце каждого пятого слова.
Павлик – брат Лизы, цветущий молодой человек лет двадцати.
Юноша – в чёрной кожаной куртке и нечистых джинсах; верхняя часть туловища обмотана некогда голубым шарфом с надписью «Зенит – чемпион»; глаза – непроглядные. Совсем не цветущий.

А также Голоса.

На правой половине сцены лежит искусственный снег вперемешку с умеренной дозой сигаретных окурков, пакетов из-под чипсов и скомканных рекламных листовок. Посреди этого, боком к зрителям, возвышается таксофон с грязновато-зелёным козырьком. На козырьке лежат сладости в яркой упаковке.. На левой половине сцены находится номер гостиницы, трёхзвёздочной в европейском смысле этого слова. Кровать, столик с лампой и телефоном, стол, стул. На кровати сидит Кирилл и смотрит на экран маленького ноутбука у себя на коленях. То, что он там видит, проецируется на большой экран в задней части сцены. На лице Кирилла выражение лёгкой зубной боли. Он флегматично открывает и закрывает папки и файлы с фотографиями. На фотографиях – граждане России обоих полов и среднего возраста, с детьми и без, в неформальной обстановке.  

Кирилл (не отрываясь от экрана): Не представляю, насколько тщательно время поработало над ней за эти семнадцать лет.  Разветвленная система морщин и морщинок появилась на лице, это несомненно... Не знаю, в какой степени её волосы подвергались издевательствам со стороны всевозможных красителей, закрепителей и проявителей. Не говоря уже о завивке и прочих гадостях. Вот есть же страна на свете, где женщин хлебом не корми, дай только испортить себе волосы. Я смотрю на своих ровесниц – с этими отталкивающими жиденькими барашками на головах – и мне кажется, я предпочел бы видеть их лысыми. Ещё эта потертая, полуживая кожа – на шеё, руках и везде. Выглядит она иногда настолько печально, что ужасней только моя собственная. Одутловатые лица, которые медленно, но неуклонно расползаются во все стороны света... Четвертые и пятые подбородки… Впрочем, впрочем... Я искренне надеюсь, что её все эти пакости до сих пор обходят стороной. Где-то, скажем так, в глубине души, я верю – может быть, наивно – что она и сейчас остается утренней и стройной. Насколько это возможно для женщины почти среднего класса из этой самой страны, вечно развивающейся. Где прошли первые тридцать три года её жизни. Потому что в конце прошлого тысячелетия, когда ей было восемнадцать, мне совсем не хотелось видеть лысину на её голове. Вот, кстати.

На экране – портрет Лизы, отсканированный с не очень качественной старой фотографии. Лиза улыбается. На ней тёмное платье. Насмотревшись на Лизу, Кирилл ставит ноутбук на кровать, извлекает из-за спины романтический парик, напяливает его на голову и идёт к таксофону. У таксофона задумывается.

Я в своей жизни написал два стихотворения. Одно – для мамы, на восьмое марта. В первом классе. Другое на четвёртом курсе, на лекции по Основам моделирования образовательных дисциплин. (Поправляет парик, кашляет и начинает декламировать.)

хорошая!
почти как Чулпан Хаматова
ты живешь совсем рядом
в отличие от неё
и я смотрю
я смотрю на тебя виновато
за то, что мы ещё не вдвоём

к сожалению, мне есть чем заняться
каждый день как одна прореха
я отложил тебя до пятницы
в пятницу ты уехала

в то время, когда
я должен пригласить тебя туда и сюда
деньги уходят налево и вправо
и я обитаю в задних рядах
и ты не слышишь, как я кричу «браво!»

в то время
когда я должен натыкаться на тебя
я просто качусь дальше
и падаю с кровати
а ты
во сне с головы до пят
самое тоскливое на свете занятие

каждый день
ты моргаешь и смотришь вскользь
когда я должен просто подойти и обнять
и время охотно
засыпает весь мир песком
и жизнь продолжается мимо меня

всё снова зависло на мне, не так ли?
шаг в сторону – и я буду кстати
ты не играешь в умных спектаклях
ты просто хорошая
мне хватит

Извините. (Кашляет.) В смысле, за стихи. Но тогда она действительно была Хорошая – с большой буквы. Однажды вечером я позвонил ей на две последние единицы с прошлогодней таксофонной карты. (Снимает трубку и вставляет карту.) Сказал приблизительно следующеё: привет, Лиза, ты сегодня вечером жутко занята?

Голос Лизы: О, да. Я просто страшно занята. Просто ужасно. А что?

Кирилл: Да что уж теперь. Раз ты занята. Ладно уж. Видно не судьба.

Голос Лизы: Нет, а что, а что? Скажи!

Кирилл: Ты даешь мне понять, что можешь перестать быть такой занятой?

Голос Лизы (с противной интонацией жеманной восьмиклассницы): Смотря по обстоятельствам.

Кирилл (прикрыв трубку рукой): Вы слышали, как она это произнесла?.. Я пожалел, что не умею телепортироваться. Очень захотелось оказаться рядом и отвесить ей затрещину – дидактическую. (Снова в трубку) Если говорить прямо, то я хотел бы сегодня за тобой поухаживать. Познакомиться с тобой поближе. Пригласить в кафе какое-нибудь. Выпить чего-нибудь.

Голос Лизы (после непродолжительного молчания): Нет. К сожалению. Не могу. Ты бы раньше предупредил. В середине недели.

Кирилл: Эээ... Ну... Ну что ж. В следующий раз я так и сделаю. А сегодня жаль. Ну ладно. До встречи. (Вешает трубку.) Клянусь, с тех пор я больше ни разу не употреблял глагол «ухаживать», ни в какой форме. Мерзкий глагол... А карточка на этом и за-кон-чи-лась. (Вытаскивает карту.) Хотя я уже начинал думать, что она безлимитная. Мне её брат купил – чуть ли не за год до того. Вот было же время, когда я умел экономить... 

На сцену, утирая сопли рукавом, выбегает мальчишка лет двенадцати в грязной сиреневой куртке. Он останавливается напротив Кирилла и протягивает руку.

Мальчишка (вроде как улыбаясь): Дайте карту, пжалста.

Кирилл: Ну держи... Коллекционируешь?

Мальчишка не удостаивает его ответом. Выхватив карту из  протянутой руки Кирилла, он поворачивается и вприпрыжку уносится со сцены.

На здоровье... Я подумал педагогически, что это, очевидно, представитель самого нового поколения, практичного. Благодарности рассыпает только в случае действительной необходимости... Он что, стоял за моей спиной, пока я разговаривал с Лизой? (Пожимает плечами.) Увидел нули на экране... Заинтересовался. А вот драматическая беседа моя была ему совершенно не интересна... Надо брать пример с этого мальчишки. Надо следить за всем происходящим сбоку. Из зрительного зала (смотрит в зал). Настроить себя на что-нибудь сиюминутное и прагматическое. Чтобы ни занятость Лизы, ни политический климат в России не переполняли меня... бесплодными страстями.
Начинает бодро ходить вокруг да около таксофона. Тихо вступает какая-нибудь подобающая музыка. Главное, чтобы не с русским текстом.

А мимо шли пешеходы, упакованные в одежды. Шли замерзающими цепочками – цепочка туда и цепочка сюда. Я присоединился к цепочке сюда. Вечер, по правде говоря, только начинался. Даже бесполезное декабрьское солнце ещё не зашло. Было морозно и безветренно. Небо было красивое, полосатое. В нём висели клубы дыма из трубы близлежащей котельной – окаменевшие такие клубы... Что я мог предпринять? Я мог бы, например, отправиться домой и посвятить  весь вечер изучению немецкого. 

Марширует. Музыка сменяется бодрой барабанной дробью. Кирилл громко поёт на немецком языке. Поверх Лизы на экране показывают перевод.

Die deutsche Sprache ist fantastisch!
Auf keinen Fall bin ich sarkastisch.
Kein Englisch könnte Deutsch versetzen;
Man muss die deutsche Sprache schätzen.

(Дробь замолкает.) Но немецкий, несмотря на все его достоинства, плохо уживался с мыслями о Лизе и всём таком. Альтернативно, можно было составить планы уроков на следующую неделю. От этой возможности я мысленно содрогнулся. (Содрогается, физически.) Так что планы уроков я перенес на воскресенье. Короче говоря, я отодвинул все неизбежности в сторону и купил традиционную газету. Портить зрение за чтением газеты в кафе – занятие менеё требовательное, чем портить его за учебником иностранного языка. В простуженной комнате. Под чужие склоки за коммунальной стеной... В моем воображении замаячили пирожные и чашка горячего чая. Фруктового чая. (В зал запускают аромат фруктового чая.) Я ускорил шаг.

Ускоряет шаг. Сбоку появляются люди в спецовках. Они  осторожно ставят ноутбук на пол – в сторонке. Потом набрасывают на кровать огромное ворсистое покрывало зелёного цвета. Покрывало спадает с кровати во все стороны; кое-где на нём нарисованы цветы.

Минут через двадцать я выбрался из метро. Сумрак уже сгустился. Я прошел несколько оставшихся метров и открыл дверь кафе.

Вступает карамельная радиопесня – из разряда тех, что можно передавать азбукой Морзе. Текст – на русском языке.

В кафе звучала музыка и было тепло. Я уже собрался снять шапку и чувствовать себя как дома. И в это мгновение сзади меня дернули за рукав.

Кирилл замирает и ждёт, пока из-за сцены выбегает мальчишка в грязной сиреневой куртке и дёргает его за рукав. Когда это происходит, Кирилл вздрагивает и оборачивается.

Мальчишка: Дяденька, нате вашу карту.

Кирилл ошарашенно берёт у него карту. Мальчишка кашляет в кулачок, предположительно побелевший от холода. Утирает рукавом соплю, дрожащую под носом, и убегает.

Кирилл: Представьте, как за ним закрылась стеклянная дверь. Плавно так. (Изображает закрывающуюся дверь.) А там, за дверью, - улица, переполненная электричеством... В первую очередь, конечно, меня покоробило его обращение. Мне было двадцать лет. Покоробленный, я даже не подумал, что можно броситься вслед. Задать ещё какой-нибудь вопрос дурацкий...

Кирилл переводит взгляд на вновь обретенную карту и довольно долго вертит её в руках, раскрыв рот и шмыгая носом. Люди в спецовках, между тем, удаляются. На смену им приходят небритые босые мужчины в грязноватых красных сари. Они рассаживаются вокруг кровати – по возможности, в неудобных позах.

Это была моя карта, несомненно. С календариком и расцарапанным лопоухим слоном. Слон совершал телефонный звонок и излучал беспредельную радость. За год я успел сродниться с этим кусочком пластика. Почти как со студенческим билетом. Было даже приятно снова держать его. Оставлю на память, подумал я... (Поглаживает карту.) Но почему? Зачем? В смысле, какие загадочные соображения подвигли мальчишку следовать за мной и возвращать эту несчастную карточку использованную? Я стал вспоминать, не видел ли я его в метро, пока ехал сюда. Мне казалось, что нет, но, с другой стороны, я был без очков и не мог ни за что ручаться. К тому же, я ведь не высматривал его... Значит, он отбежал в сторону, когда я дал ему карту, потом шел за мной до метро, сел в тот же поезд и, очевидно, в тот же вагон. Стараясь не попадаться мне на глаза. Поднялся вслед за мной по эскалатору, подождал, пока я зайду в кафе… Ну хорошо, пускай у него такая карта уже есть в коллекции. Мог бы выбросить, мог бы сразу вернуть мне... (Медленно качает головой.) Чем дальше я размышлял, тем болеё необъяснимыми представлялись мне действия мальчишки. Может быть, это такая игра у него? Может, он преследует прохожих и воображает себя разведчиком с секретным заданием? Одежда, правда, была у мальчишки грязная и поношенная. И явно не предназначалась для шестнадцати градусов мороза. С такой одеждой в такую погоду вряд ли кому по кайфу играть в разведчиков. Да и времена все-таки не те. Были уже. А впрочем, можно ещё играть в частных детективов. Или в киллеров...

На левой стороне сцены уже появился Будда, внешне не очень канонический, но узнаваемый. Он сидит на кровати, источает мудрость и начинает клевать носом.

В кафе заходили люди. Вот так, например, зашёл бритый шкаф с дамой. (см. фото на экране). Я встал ближе к стене, чтобы освободить дорогу. Вот зашли три девушки, на которых мне стоило бы посмотреть... (ещё одно фото) Но я не посмотрел. Я продолжал держать карту перед глазами. (Держит перед глазами.) В конце концов я не придумал ничего лучше, чем выйти на улицу и засунуть её в ближайший таксофон.

Делает круг почёта и засовывает карту в таксофон. Снимает трубку. На большом экране – дисплей таксофона. Надпись «Вставьте карту» несколько раз мигает и сменяется числом 1999 и указанием набрать номер.

(с расстановкой) На моей карте тысяча девятьсот девяносто девять единиц. Вот здорово. Я даже перестал чувствовать мороз. (Подносит трубку к уху.) Несколько секунд усердно пытался вспомнить телефоны знакомых. И в очередной раз убедился, что моя память не способна вмещать больше трех номеров одновременно. Два номера никогда не менялись – домашний и телефон брата. Третий варьировался согласно повестке дня. Брат в это время года находился, по своему обыкновению, в жарких странах и спал в фойе тель-авивского банка. В тёмных очках, рука на пистолете. Шахид не пройдёт... А на повестке дня... На повестке дня стояла Лиза, но ей я уже звонил.

Голос телефонистки (лишенный выражения): С кем вы хотите поговорить? Заказывайте скореё, а то замерзнете. Я вас внимательно слушаю.

Кирилл (вздрагивая): Ой!... Я... Я не помню никаких номеров, к сожалению.

Голос телефонистки: Это не страшно. Вы просто назовите имя, и я вас соединю.

Кирилл: … Любое имя, то есть?

Голос телефонистки: Любое, если оно обозначает реального человека, живущего или жившего. Литературных персонажей не надо, пожалуйста. И не забудьте, что со звонками в будущеё нужно быть предельно осторожным. Нервы у многих просто не выдерживают. Поэтому сначала хорошенько взвесьте всё и спросите себя, хватит ли у вас выдержки, если что. Кроме того, следует помнить, что...

Кирилл прижимает трубку к груди и сиротливо смотрит в зал. Голос телефонистки продолжает говорить – сдавленно и неразборчиво.

Кирилл: Телефонистка ещё минуту объясняла какие-то подробности. Очень важные, скореё всего. Подробности перетекали из трубки в мое ухо и бесследно терялись – где-то по пути к большим полушариям... Я враз достиг желанной отстраненности от самого себя, о которой размышлял после разговора с Лизой. Правда, отстраненность эта предохраняла меня скореё от сдвига по фазе, чем от неудобных эмоций. Я смотрел на себя сбоку, через стекло таксофонной будки, – представьте тут будку, пожалуйста, – смотрел и скептически улыбался. Такое у меня было глупое  перепуганное выражение на физиономии.

Придаёт лицу соответствующеё выражение, отнимает трубку от груди и подносит к уху.

Голос телефонистки: … Ну как, вы что-нибудь уже надумали?

Пауза. Кирилл усиленно изображает сосредоточенность.

Кирилл: Хорошо. Если это не розыгрыш.

Голос телефонистки (впервые с выражением – обиженным): Это не розыгрыш.

Кирилл: Да, да. Хорошо. Я понимаю… Соедините меня, пожалуйста, с Буддой. (В зал.)  Достаточно ехидно прозвучало? Нет?
  
Голос телефонистки (невозмутимо): Фамилия?

Кирилл: Шакьямуни.

Голос телефонистки:  Время?

Кирилл:  Какое время?

Голос телефонистки: До чего же вы непонятливы, молодой человек! Я же все объяснила. Назовите год, месяц, число, час и минуту в пределах жизни абонента.

Кирилл (хмыкнув и картинно почёсывая затылок): Ну, скажем так, июнь. Пятнадцатое июня. Двадцать часов десять минут. Шестьсот... Нет, пятьсот. Пятьсот десятый год. До нашей эры, я имею в виду. Попал?

Голос телефонистки: Сейчас посмотрим. Соединяю.

Непрерывный тихий шелест, сопровождавший голос телефонистки всё это время, на несколько секунд стихает. Fade in / fade out уличный шум. Кирилл поёживается от холода. Будда выводит себя из позы лотоса и ложится на спину. Позы мужчин в грязноватых сари становятся фантастически неудобными. Впрочем, мужчины вокруг кровати могут заниматься чем угодно, на усмотрение режиссёра, лишь бы не групповым сексом, а то у зрителя будет не то настроение. На большом экране, который продолжает транслировать дисплей таксофона, появляется число -510. Шелест возвращается.

Голос Будды глубоко зевает из динамиков.

Кирилл (шёпотом): Добрый вечер. Это... Будда? (в зал) Я не умею краснеть специально, да и всё равно вы бы не разглядели. В общем, верьте мне на слово – краска бросилась мне в лицо. Так, что аж жарко стало. Мне померещилось, что все прохожие – из нормального мира за моей спиной – тычут пальцами и смеются надо мной. Очень захотелось кинуть трубку на рычаг и ушагать куда-нибудь... подальше от таксофона.

Голос Будды (высокий и слегка надтреснутый): ................................

Роль голоса Будды исполняет студент-третьекурсник, изучающий санскрит или пали. Фраза должна быть не очень длинной и максимально сверхъестественной для русского уха. Сам Будда при этом лежит на кровати и шевелит пальцами ног, молча. 

Кирилл: Что?

Голос Будды: .................................... (Пауза.) .......................... (Снова зевает.)

Кирилл бросает трубку, выдёргивает карту и бросается к краю сцены.

Кирилл: Я до сих пор испытываю неловкость и начинаю ёрзать на стуле, когда вспоминаю, что я сделал... Ну, вы видели. Малодушно  удрал в метро. Это на «Московской» было. На одной из ступенек, которые там ведут в подземный переход, я поскользнулся и потерял равновесие. Пришлось упасть на мужчину с лыжами и огромным квадратным рюкзаком. Он поднимался мне навстречу. Я успел заметить испуг и усы на его лице. Мы стали падать вместе, увлекли за собой бабушку, просившую милостыню, и приземлились под ноги слепому деду, который играл на баяне и гнусаво мурлыкал себе под нос... Больше всех материлась бабушка. Пока я помогал ей подняться и отряхивал её пальто, расползавшеёся на глазах, дед извлек из баяна на редкость отвратительный визг и больно пнул меня в ногу. Я увидел, что мы рассыпали мелочь из его кепки. Бросился её собирать, заглушая бабушкино рычание извинениями. Хорошо хоть мужчина с лыжами никого этими лыжами не задел. Зато в его рюкзаке что-то разбилось и капало. Он бросил на меня мутный взгляд, полный ненависти, и снова пошел наверх, ничего не сказав... В конце концов, я сунул бабушке десятку и бежал. «Тыщу давай, сволочь! Тыщу давай! Чтоб тебя!...» На эскалаторе, заталкивая проездной обратно в карман, я понял, что держу карту в руке. Каким-то чудесным образом я умудрился не выронить и не сломать её. Я подробно обследовал себя и установил, что не хватает только правой перчатки. Но это не очень огорчило меня. Я давно собирался покупать новые. Ждал повода...

Будда и компания покидают сцену. Вновь появляются люди в спецовках. Они несут антикварные шкафчики, стулья и большой письменный стол. Ворсистое покрывало сворачивается и убирается. На стену вешаются картины и чёрно-белые фотографии в рамках. Появляется большой старинный радиоприёмник. Чуть в стороне устанавливается унитаз со старомодным бачком на вершине высокой трубы.

Кирилл (задумчиво поправляя парик): За семнадцать лет я так и не удосужился выяснить, на каком из разговорных родственников санскрита говорил Будда из племени шакья в своей мифологизированной жизни… Да простят специалисты мое прискорбное невежество. В тот момент мне не было так уж прям интересно, а потом просто руки не доходили. При любом раскладе, Будда никак не мог говорить по-русски. И по-английски тоже не мог. На других языках, в свою очередь, не мог я. Нет, ну слегка надавив на воображение, я почти представил, как беседую о сансаре и восьмеричном пути по-немецки… Хотя эта гипотетическая беседа, пожалуй, быстро превратилась бы в обсуждение погоды и путешествий самолетом. Как бы там ни было, немецкий тоже находился за пределами  возможностей Будды. Если только он не скрыл от учеников какие-нибудь побочные дивиденды нирваны – вроде способности говорить на языках, которые появятся через две тысячи лет… Я передумал все эти мысли в вагоне метро. Мысленно посмеялся над своей глупостью. Вышел из поезда, уже мало о чём думая. Встал на эскалатор. Может быть, это была «Удельная», не помню точно… Таксофон находился в нише рядом с пунктом продажи жетонов, вот это помню. И в вестибюле там было пустынно и не холодно… Я подождал, пока парень с кучерявой южной внешностью закончит недобрый гортанный разговор о чём-то. Потом занял его место. 

Вставляет карту и снимает трубку.

Девушка?

Голос телефонистки: Я вас слушаю.

Кирилл: Вы осуществляете синхронный перевод?

Голос телефонистки: Да, конечно. Вам на русский?

Кирилл: Если можно.

Голос телефонистки: Почему же нет? Но вы, разумеётся, отдаете себе отчет в том, что глубокий перевод неизбежно деформирует мировоззрение и образ мышления абонента?

Кирилл: Глубокий перевод?.. А... Э-э, вообще-то, я всегда думал, перевод деформирует толькааа... художественные достоинства текста. (в зал) Степень, в которой конкретный язык определяет образ мышления, была темой моей грядущей диссертации. Которую я никогда не написал. В диссертации я собирался – при помощи столпов и авторитетов, разумеётся – не оставить камня на камне от антинаучной идеи, которую изложила телефонистка. Я тогда думал, идеализм это всё и мракобесие. Потом понял, что как раз наоборот... В любом случае, в аспирантуру я не попал, слава богу. На Фейербахе меня завалили. Хороший был философ, наверное...

Голос телефонистки: О нет, не все так просто, молодой человек. Строго говоря, мы ведь не делаем синхронных переводов. Наш подход болеё основательный. И болеё удобный для непринужденной беседы. Но ради удобства придется пожертвовать стопроцентной достоверностью. Здесь, как вы понимаете, все зависит от того, насколько языки и культуры удалены друг от друга.

По левой стороне сцены уже медленно шаркает очень пожилой Эйнштейн. Он шевелит губами и говорит слабым немецким шёпотом. На нём домашняя одежда, не очень свежая. Волосы, впрочем, расчёсаны и приглажены. Из радиоприёмника тихо и отрывисто льётся малоизвестная бравурная мелодия, американская.

Кирилл (после бесформенного звука, выражающего согласие): Эээ... Надо же... Спасибо за информацию. (Вешает трубку.) Мне пришло в голову набросать в записной книжке список личностей, которым стоило позвонить. С примерными вопросами напротив каждого имени. Я пощупал ручку в кармане и отверг эту идею, изрядно поколебавшись.  Слишком это сильно попахивало журналистикой. Журналистика не устраивала мое настроение. Настроение оставалось романтическим, несмотря ни на что... Я сходил посидел на краю эскалатора. Подумал. Чем больше я думал, тем меньше мне хотелось общаться с великими людьми. Я не знал, о чем с ними говорить, пусть даже и по-русски. Мне всегда мучительно сложно найти тему для разговора с незнакомым человеком.  Тем болеё с великим. Кто они, эти великие люди? Что мне о них известно? Что мне от них нужно?.. С другой стороны, меня заинтриговали  слова про «болеё основательный подход». Про «глубокий перевод».

Возвращается к таксофону.

Кирилл: Девушка?.. Соедините меня с Альбертом Эйнштейном, пожалуйста.

Голос телефонистки: Время?

Кирилл: Четырнадцатое января 1955 года. Ровно в полдень. С переводом, пожалуйста.

Голос телефонистки: Минуточку.

Бравурная мелодия начинает дублироваться в динамиках. Эйнштейн шаркает к унитазу. Приспускает штаны и садится на унитаз, глядя в зал большими умными глазами. Зрители с хорошим зрением различают в его глазах усталую грусть. Кирилл ждёт.

Голос Эйнштейна (медленный, слабый и как будто насмешливый): Добрый день. Эйнштейн слушает.

Кирилл: Здравствуйте. Прошу прощения за беспокойство, господин Эйнштейн...

Голос Эйнштейна: Ну что же вы так торжественно... Зовите меня по батюшке – Альберт Германович. И представьтесь, будьте добры.

Кирилл: (в зал) Глубокий перевод сразу восхитил меня. Одновременно я подозревал подвох и ожидал, что вот-вот сейчас эта бредовая телефонная компания окажется изощренным рекламным трюком. Или новой формой авангарда в искусстве. Или ну... не знаю чем. (в трубку) Меня зовут Кирилл.

Голос Эйнштейна: Очень приятно с вами познакомиться, Кирилл.

Кирилл: Альберт Германович, мне, право, неловко занимать ваше время, но я только хотел поздравить вас с днем рождения и пожелать вам... пожелать... (в зал) Язык у меня начал прокручиваться вхолостую. Желать здоровья и долгих лет жизни человеку, который через три месяца умрет, – это, по меньшей мере, отдавало издевательством. Даже если это... розыгрыш.

Голос Эйнштейна: Спасибо за поздравление, и не надо мне ничего желать. Вы, Кирилл, я слышу, молодой человек. Вот и пожелайте себе удачи и всего хорошего. Молодым нужны пожелания. Нам, старикам, они уже ни к чему. Время поджимает, м-да. Какое уж тут здоровье и творческие успехи... А вы занимаетесь физикой?

Кирилл (с нотой стыда в голосе): ... Нет, к сожалению...  Я лингвист… если можно так выразиться. Так... получилось. Я всегда был слишком ленив, чтобы знать математику. Но – но, вы знаете, Альберт Германович, на фоне физики вся остальная человеческая активность всегда казалась мне, ну… неуместной. Второстепенной, что ли...

Голос Эйнштейна начинает хихикать. Уютные дребезжащие смешки вперемешку с неразборчивыми междометиями раздаются секунд тридцать. Эйнштейн на унитазе, тем временем, тускло улыбается чему-то своему и пытается усесться поудобней.

Голос Эйнштейна: Физика – грандиозная вещь, совершенно справедливо. Но я бы на вашем месте не стал расстраиваться. Она, конечно, хороша,  теоретически... На практике от физики одни неприятности, особенно в последнеё время. Получили дурни атомную бомбу, вот бы ещё кто мозги им вправил как следует... Неблагодарное занятие, весьма неблагодарное. Что же касается математики... Я с ней и сам не ладил в свое время… А музыку вы любите, Кирилл?

Кирилл:… Да.

Голос Эйнштейна: Вооот! Замечательно... Музыка намного безобидней. И пользы от неё несравненно больше. Так мне кажется иногда… А посему, Кирилл, не комплексуйте больше и учите немецкий. Удачи вам. Мне пора.
  
Эйнштейн кряхтя поднимается с унитаза и разочарованно качает головой.

Эйнштейн (шаркая прочь): Nichts. Wieder nichts.

Кирилл (залпом): До свидания. Большое спасибо!.. (Вешает трубку.) Вот так. Русскоязычный Эйнштейн говорил, как завкафедрой английской филологии из моего университета, и поверг меня в неясные эмоции. Я стоял и испытывал их, пока кислый винно-водочный перегар не спросил меня вкрадчиво: «ну хули ты стоишь и не звОнишь». Я отошел. Мужик в безразмерной кожаной куртке стал методично тыкать картой в разные части таксофона и прилегающей стены. Он пошатывался – плавно, вот так.

Показывает как.

Эйнштейн: Johanna!.. Johanna!..

Недовольный женский голос отзывается за кулисами. Эйнштейн уходит со сцены. Люди в спецовках начинают выносить антиквариат и вносить обстановку среднестатистической российской кухни. Девушка Оксана вполголоса поторапливает их и даёт указания. На ней передник в горошек. Руки испачканы мукой.

Кирилл (расхаживая по своей половине сцены): Я вторично посидел на краю эскалатора и отправился на Васильевский остров, к Марку Поспелову. Марк Поспелов жил на улице Наличной, вместе с огромной мохнатой кошкой. У него была благодарная работа и периодическая любовь с девчонкой из моей группы. Благодаря чему мы и познакомились. Марк имел много друзей, и каждый из друзей выполнял определенную функцию. Я, например, был исповедником, напоминателем английского языка и поддерживателем разговоров на отсутствующие темы. (Останавливается.) Месяца два назад я звонил Марку. В его жизни ничего не изменилось. Только кошка давно сдохла. И издательство, где он все ещё работает, перестало процветать. Ну и девчонка, конечно, стала тёткой. Марк, правда, сказал мне, что пока без барашка на голове. Ссорятся и мирятся они теперь по графику. А тогда всё происходило по наитию. Непредсказуемо. В тот вечер я попал в период любви, первоначально. Оксана открыла мне дверь и стала говорить слова.

Оксана (лицом к лицу с Кириллом): Здрасссте. Не поздновато ль, Кирилл? Какими судьбами?

Кирилл: Ээ, привет... (Чмокает в условно подставленную щёку.) Ууу, вкусно пахнет! Пирожки печёшь? Молодец!.. А это, а Марк дома?

Марк (пробиваясь сквозь сделавших своё дело людей в спецовках): Ааа, Кир, приветствую!.. Чё стряслось?

Кирилл: Оксан, ты извини, я украду у тебя худшую половину на пару минут... Тут такое дело... Марк, пойдём скорей, такое дело... 

Марк хватает кофту со спинки стула и рассыпается в извинениях перед Оксаной. Кирилл тащит его к таксофону. Оксана вытирает мучные руки о передник и выглядит угрюмо.

Я утащил Марка на улицу – к таксофону у автостоянки. Сбивчиво, заплетаясь в предлогах и падежах, забывая слова, размахивая картой перед носом Марка, я изложил все свои телефонные факты... (Достаёт из кармана карту и суёт Марку под нос.) Всё чистая правда, зуб даю и всё остальное! 

Марк прекращает оторопело смотреть на Кирилла и принимается хохотать. Хохоча, он стучит Кирилла кулаком в плечо и пытается взъерошить его волосы. Кирилл запихивает Марка под козырёк таксофона, и подносит трубку к его уху и вставляет карту. На экранчике появляется число 1999. Марк давится смехом, чихает и растерянно глядит на Кирилла.
  
Кирилл (взмахивая руками): Давай, заказывай!

Марк: Что заказывать?

Кирилл: Разговор. (Нагибается, чтобы поднять шапку, выпавшую из кармана.) Всё как я тебе сказал. Спроси у телефонистки, она объяснит.

Марк хлопает глазами и дрожит от холода.

Кирилл: Слушай, ты пока что-нибудь роди, а я принесу тебе куртку.

Он стряхивает с шапки снег и напяливает её на голову Марку. Потом бежит к Оксане, которая всё это время ходила туда-сюда, периодически присаживаясь на кончик стула. Оксана смотрит на Кирилла, как на убийцу. Разражается беседа на повышенных тонах. В конце концов Кирилл хватает с крючка куртку и заявляет, что готовится большой сюрприз. Потом убегает. Марк всё это время оживленно, но беззвучно мелет языком, подпрыгивая и перекидывая трубку из руки в руку. По его лицу плавает улыбка. Кирилл протягивает ему куртку.

Кирилл (отмахиваясь и шипя): Подожди!.. А, ничего, это я как бы не тебе… Нет, ты уж рассказывай, о подлец! Я тебя за язык не тянул!.. Да… Ну ага… Ну понятно… Да… Какой ты однако мерзавец!.. О! Да кто бы говорил!.. Так что же дальше?.. Нет, она мне вообще ничего никогда не говорила!.. Нет, занимательная история, нечего сказать… Да-да-да-да, это её любимая присказка… Ты меня развеселил, ага. Извиняюсь ещё раз, что разбудил… Ага. Спокойной ночи. Пока.

Марк вешает трубку и вырывает куртку из рук Кирилла. Забравшись в неё, он начинает торопливо дергать молнии и пуговицы. Кирилл, как завороженный, следит за ним. Потом отталкивает его и суётся к экранчику.

Марк: Девяносто шесть. Тысяча девятьсот девяносто шесть.

Кирилл: Кому ты звонил?

Марк: Догадайся с трех раз.

Кирилл: Не хочу. Говори сразу.

Марк: Нет, а ты попробуй.

Кирилл: В другой раз я с удовольствием. Не сейчас. Кому?

Внезапно лицо Марка меняется. Он больше не улыбается, только медленно шевелит губами. Верхняя пуговица выскальзывает из его замерзших пальцев. Наконец он справляется с ней.

Марк: Я звонил тебе, на первый курс. Ты мне рассказал, как ходил с Оксанкой в джазовую филармонию, а потом провожал её пешком до Петроградской.

Кирилл: А, в день космонавтики… Это весёлое воспоминание. (Лицо Кирилла светлеёт.) Я ещё поцеловал её на мосту, и она погрузилась в раздумья. Потом объяснила мне очень серьезно, что у нас ничего не получится.

Марк (замогильно): Угу. Ты мне уже сказал.

Кирилл (мечтательно): Гм, на первом курсе… Я находился в состоянии вечного аффекта. Любил даже одногруппниц… Какой ты день попросил?

Марк: Двадцать второе апреля. Три часа ночи. Сначала ты громко сопел и бурчал. Я тебя поздравил с днем рождения Ленина.

Марк неожиданно подходит к Кириллу вплотную, так что тот даже немного пятится.

Ты помнишь этот разговор?

Кирилл: Какой разговор?

Марк: Когда я тебе звонил? Ночью? На первом курсе?

Кирилл (тряся головой): Я бы тебе сказал ещё сто лет назад. Такое не забывается. Я ведь тебя даже не знал на первом курсе, в придачу ко всему.

Марк: Я рассказал тебе, когда и как мы познакомимся… Не понимаю. Вообще ни фига не понимаю. (Соединяет рукава куртки наподобие муфты и начинает театрально расхаживать вокруг Кирилла и таксофона.) Я уверен, что я разговаривал с тобой. Конечно, можно сымитировать все на свете. Но не до такой же степени. И цель совершенно не может оправдать средства. Это… Ты представляешь, сколько всего нужно сделать, чтобы дурачить нас с тобой таким вот образом? Изготовить эту карту для начала…

Кирилл: Её не готовили специально, я думаю. Мальчишка просто взял её и через полчаса вернул. Меньше, чем через полчаса. Минут через двадцать.

Марк: Ещё круче! Ещё круче! Надо было её запрограммировать. Или заранеё приготовить копию. Или черт знает что ещё. Потом, то есть до того, то есть заранеё надо было забраться во все таксофоны в городе. Во все таксофоны! Настроить их, или что там с ними сделать можно, так ведь? Все таксофоны! Потом… Потом… (буквально трясётся от возбуждения) Потом посадить в каком-нибудь офисе эту тётку, собрать толпу гениев, которые могут сыграть кого угодно и знают, с кем Савин Кирилл Романович целовался на мосту двенадцатого апреля тысяча девятьсот девяносто седьмого года. И как на это отреагировала Львова Оксана Владимировна. Надо… Надо…

Кирилл: Надо, чтобы эти гении знали все языки на свете.

Марк: Ну, это необязательно. Мы же с тобой их не знаем. Для тебя, конечно, нужен ещё английский и немецкий, это да. А с остальными языками очень просто разобраться. Я в какой-то дурацкой передаче видел мужика, который может имитировать звучание семнадцати языков и ни слова из них не знает при этом. Так что это не проблема…

Марк продолжает открывать-закрывать рот и неистово жестикулировать, но звук опять пропадает.

Кирилл (залу): И тут Марк перешел к своему любимому занятию. Он начал вдаваться в частности и подробности, которые придумывал тут же на ходу. Я перестал слушать его. Мне невыносимо захотелось совершить один звонок. Довольно скоро я понял, что бороться с этим желанием бессмысленно и сдался. (трогая Марка за локоть) Погоди, Марк.

Марк замолкает и останавливается. Кирилл снимает трубку.

Я хотел бы поговорить с Савиным Кириллом Романовичем.

Голос телефонистки: Хорошо. Э...?

Кирилл: Две тысячи сороковой год… Нет, нет, подождите!

Кирилл отводит трубку в сторону и зажмуривается. Потом открывает глаза. На его лице – тяжелый отупляющий страх. По возможности – смешанный с тошнотой. Несколько секунд он не может успокоиться.

Голос телефонистки: Я жду, не торопитесь. Подумайте хорошенько.

Марк (полушёпотом): А что, можно и в будущеё?

На его лицо постепенно возвращалась рационалистическая улыбочка. Кирилл кивает и смотрит на него страшным взглядом. Улыбочка гаснет.

Марк: А если тебя там уже… Вот тебе и шуточки…

Кирилл (явно окрепнув духом): Две тысячи шестнадцатый. Десятое августа, восемнадцать ноль ноль.

Голос телефонистки (заботливо): Вы  уверены, что вам необходимо звонить в будущеё?

Кирилл: Да, позарез. (в зал) Я напрягся в ожидании соединения. (На  экране появляется надпись «БОЛЬШОЙ ДРАМАТИЧЕСКИЙ МОНОЛОГ». Марк на время монолога застывает.) Сейчас мне кажется, что к тому моменту я уже целиком включился в правила игры и больше не отвлекался на поиски правдоподобных объяснений. Был уже одиннадцатый час, и я успел в какой-то степени привыкнуть к тому, что мир начал выворачиваться наизнанку и невероятное сделалось очевидным. Но в то же время – я помню это очень хорошо – чувство столкновения нисколько не ослабло. Оно появлялось всплесками – когда я совершал абсолютно, абсолютно обыденные действия, приводившие к результатам, которые глумились над здравым смыслом. Когда я просил телефонистку соединить меня со мной и использовал при этом обыкновенные, миллион раз пережёванные слова. Когда я держал в своей руке обыкновенную телефонную трубку и слышал из неё собственный голос. С каждым всплеском я поёживался и как будто глубоко вдыхал всем телом облепившую меня реальность, как будто старался уловить какой-то знакомый, знакомый, знакомый и свежий запах, который напомнит мне о тысяче приятных, почти позабытых мелочей... По интенсивности это чувство было сопоставимо с теми маленькими фрагментами личной жизни, когда между тобой и женщиной ни с того ни с сего исчезает всё лишнеё и целых пятнадцать минут ты плавно перетекаешь из приятных воспоминаний в светлое взаимное будущеё. Ещё это было похоже на секунды, когда мир представляется осмысленным. Но только по остроте. Само переживание было совершенно иным. Боюсь, я не в силах адекватно описать его. В моей памяти от него осталось только сожаление... Сожаление о том, что я больше никогда не испытаю ничего подобного. (в трубку) Кир?

Голос Кирилла, чуть болеё сиплый: Да, добрый день. И добрый вечер туда же.

Кирилл: Это я.

Голос Кирилла: Я знаю. С утра жду звонка.

Кирилл: Вот как?.. Ты где сейчас?

Голос Кирилла: Дома.

Кирилл: Дома где?

Голос Кирилла (с удивлением): Ну как где? На острове. У меня же остров есть свой. Не очень большой, правда, всего тысяча гектаров. Две виллы – одна для семьи и одна для гостей. Пара теннисных кортов. Три вертолёта. Яхты, конечно, катера и все необходимое. Электронная прислуга, никаких бытовых проблем. Вот в данный момент я лениво прогуливаюсь по прогулочной дорожке и дышу целебным морским воздухом, а позади меня катится маленький робот с прохладительными напитками. А вот детишки мои возвращаются из школы на вертолете. Тут Австралия недалеко, они там учатся. У них по три родных языка, сам понимаешь: русский, английский и китайский. Жена у меня австралийка китайского происхождения. А, вот она вышла на балкон. Удивительная женщина! Красива, как первая любовь под звездным небом. Она работала с самого утра – защищает докторскую по физике. В Принстоне, по-моему, я не помню точно. А я, если честно, уже третий день придумываю себе нобелевскую речь. Завяз в ней, как в болоте. «Ваше Величество, Ваши Королевские Высочества, Ваши Светлости, члены    Шведской Академии, уважаемые дамы и господа…” Дальше я застрял. Послезавтра надо лететь в Стокгольм, а что я им скажу? Сегодня вечером надо ещё несколько интервью дать и устроить в сети ежемесячный сеанс общения с поклонниками. А завтра приедет съёмочная группа из БиБиСи, будут снимать про меня очередной документальный фильм, похоже. Хлопот, короче говоря, полон рот у меня, сам видишь. Хорошо хоть здоровье железное, а то бы я давно сошел с дистанции. Надо держаться. Положение обязывает, согласись... (хихикает) А? Слышишь верто... вертолет?.. (поперхнувшись смехом, начинает всхлипывать) Может, хочешь поговорить с детишками? Четы... четыре сыночка и лапочка... у-уха... лапочка-дочка!..

Кирилл: Перестань придуриваться. Главное я уже понял. Поумнеть в ближайшие семнадцать лет мне не светит. Долго ты придумывал свой шекспировский монолог?

Голос Кирилла: Ух, как ты красиво говоришь!.. Нет, совсем не долго, это был мой маленький экспромт. Посвящается тёмной памяти твоего юношеского максимализма. (Хрипло кашляет.)

Кирилл (дождавшись окончания кашля): Так где же ты?

Голос Кирилла: Ты хочешь услышать горькую голую правду?

Кирилл: Да. Выкладывай.

Голос выдерживает похоронную паузу. Марк неподвижно поедает его глазами, мелко вздрагивая. Оксана интенсивно нервничает: издаёт нелицеприятные восклицания в адрес Марка и Кирилла и по одному выбрасывает в мусорное ведро свежеиспечёные пирожки.

Голос Кирилла: На самом деле, конечно, ты позвонил очень вовремя, мой юный друг. Ещё совсем немного, и ты мог бы не застать меня в живых. У меня тут холод собачий в избе, а за хворостом в лес сходить сил нету. И ученики все сволочи последние, хоть бы кто помог чем. Я же, сам понимаешь, уехал после университета в деревню учителем работать, чтобы в армию не загребли. Теперь живу в Псковской области. Гдовский район, деревня Гнилище. В школе десять учеников, все тупые, матерятся, спирт хлещут на уроках, морду норовят набить. Изба у меня старая, плесень на стенах, потолок плешью задеваю, пол провалился. Простые радости земли. Живу один как хер, жены у меня нет никакой. Пара баб из соседнего села прибегают иногда – старые, страшные, ты бы блеванул, если б увидел. Самогонки выпьем, перепихнёмся. Если, конечно, у меня встанет чего-нибудь. Питаюсь я гнилой картошкой и квашеной капустой, так что мне не до любви, как видишь. Недавно второй инфаркт перележал, теперь левая рука почти не двигается, очень неудобно. Язва желудка тоже изводит. Зубы выпали почти все, так что и сухарей не пожевать. Глаза почти не видят, очки у меня как два стакана. Дужки давно поломались, так я их на веревочке ношу. Веревочка изолентой обмотана для красоты. Я, впрочем, уже давно ничего не читаю. Языки ещё лет десять назад забыл, остался один русский, да и этот в здешних краях сам знаешь какой. Спиваюсь помаленьку, сплю на сраном матрасе с ватными штанами вместо подушки. Одна у меня радость в жизни – собачонка приблудная, я её, блядь, Дружком назвал. Она сука, правда, а не кобель, но мне-то какая разница, а Дружок – душевное имя, жалостливое. Я её подкармливаю, если есть чего пожрать в дому, за ухом чешу... (умолкает)

Марк: Что он говорит?

Кирилл растерянно смотрит на него. Ему явно не по себе.

Кирилл: Эй. Чего молчишь?

Голос Кирилла (грозно): А тебе что, мало?

Ко всеобщему облегчению, голос снова начинает хохотать.

Кирилл: Придурок, да где же ты?!

Голос Кирилла: Я в гостях. Прихлёбываю кофе с лимоном (в самом деле что-то отхлёбывает) и развлекаюсь. А ты стоишь во дворе на Васильевском, и у тебя мерзнут ноги, насколько я помню... Вот знаешь что?

Кирилл: Что?

Голос Кирилла: Я ведь могу сколько угодно рассказывать тебе о своем прошлом и настоящем. Ты можешь даже записать все себе в блокнотик. Только это бессмысленное занятие. Твое будущеё станет недействительным, как только ты о нем узнаешь. Не целиком конечно, все зависит от твоих последующих усилий. Но тем не менеё. Понимаешь?

Кирилл: Понимаю, наверно. Как обычно в фантастике, что ли?

Голос Кирилла: Приблизительно. Но не так чревато. У этой телефонной компании такой принцип действия, что накладки подобного рода ничему не угрожают. Понимаешь, меня ведь нет на самом деле. Я имею в виду, я с тобой не разговариваю в две тысячи шестнадцатом году. На самом деле я просто пью кофе и развлекаюсь. Или что-нибудь другое делаю, раз про кофе ты уже знаешь. А наш с тобой разговор – это дело техники. Но суть в том, что я бы сказал тебе всё, что уже сказал, если бы наша беседа была настоящей.

Кирилл (немного разочарованно): Ах вот как... Запутанно как-то, - я не знал, разочаровываться мне или нет.

Голос Кирилла: Нет, ты не сомневайся, все делается совершенно достоверно, если без перевода. Звони кому хочешь, пока есть возможность. Узнаешь кучу интересных вещёй, серьезно... Со мной незачем разговаривать. Всему свое время, ты же знаешь уже.

Кирилл: Мм-да... Ну ладно, как скажешь. Ты же старший.

Голос Кирилла: Это точно. Я старший. Всего хорошего.

Кирилл: Эй, эй, подожди! Откуда эта телефонная, как ты говоришь, компания? Откуда она взялась?

Голос Кирилла: Спроси у телефонистки. Она соединит тебя со справочным отделом. Да, и не забудь завтра позвонить Лизе, это важно. Всего хорошего.

Кирилл: Ага, хорошо. И тебе. Спасибо.

Послушно вешает трубку.

Зачем я повесил трубку? А если бы я её не повесил?..  Как он может прекратить разговор по собственной инициативе, если у него нет никакого телефона?..

Марк (с мольбой в голосе): У кого? Что? С кем?..

Кирилл (растирая руки): Я сказал мне позвонить в справочное бюро. Там расскажут много интересного... Ещё несколько минут, и у меня отвалятся уши. Наверное, минус двадцать пять уже наберётся.

Вынимает карту из аппарата.

Марк (срывающимся голосом): Давай пойдем в общагу, тут недалеко. У них есть таксофон внизу. Если там сегодня мой знакомый вахтер сидит, можно хоть всю ночь звонить.

Кирилл: Хорошо, пойдём.

Начинают ходить по сцене. Марк снова начинает беззвучно говорить, страстно жестикулируя.

Мы пошли в общежитие, но вместо вахтера у турникета сидели три милиционера. Таксофон одиноко висел на шершавой стене по ту сторону турникета, за спинами милиционеров. Мы ретировались. Я предложил потерпеть до завтра и объяснил Марку, что Оксана негодует и ждет обещанного сюрприза. Мы сделали несколько кругов по окрестностям, размышляя о природе сюрприза, потом зашли в 24 часа и на мои последние пятьдесят рублей купили какие-то неизведанные сладости. 

Достаёт сладости, до сих пор лежавшие на козырьке таксофона. Оба направляются к Оксане, которая как раз отправила в ведро последний пирожок. Оксана с подозрением принимает сладости и скептически выслушивает туманные объяснения, пересыпанные комплиментами. Смысл речи Марка и Кирилла сводится к тому, что сюрприз будет завтра.

Оксана: Ладно, чёрт с вами. Чай будете пить?

Марк, Кирилл: Да – да – с удовольствием – конечно – здорово!

В нервном молчании происходит короткое чаепитие, богатое мимикой. Не допив чай, Оксана встаёт и уходит со сцены

Кирилл (залу): После чая Оксана пошла в комнату и села смотреть кассету с новым кинопродуктом. Мы помялись рядом с ней несколько минут, так и не присев. Я совершенно не понимал, что происходит на экране. Марк вообще туда не смотрел. В конце концов мы сказали, что нам необходим скучный мужской разговор, и вернулись на кухню.

Марк отодвигает чашку и утирает рот ладонь. Затем извлекает из ящика стола огромный пухлый блокнот и ручку. Открывает блокнот. Звучит музыка.

Марк (с безграничным энтузиазмом): Так, завтра надо постараться не просто звонить в когда попало! Надо звонить с умом!.. Мы должны постараться выяснить об этом аттракционе как можно больше! Нужно продумать стратегию...

Кирилл: Позвоним в справочное.

Марк: Обязательно! Но думаешь, там тебе так всё и расскажут?.. Я думаю так. Надо позвонить опять тебе в будущее, но только чуть поближе. И спросить у тебя. Или мне позвонить в будущее. Мы же в будущем будем знать!

Кирилл: Откуда?

Марк: Петля времени!

Кирилл: По-моему, фигню ты несёшь... Гарри Гаррисона надо было меньше читать.

Марк: А то, что это вообще происходит, – это тоже фигня, по-твоему?.. Потом, обязательно надо составить план звонков. Неизвестно, как долго карта будет действовать. Я думаю, начнём с самых ключевых фигур в истории цивилизации. Будде ты уже звонил...

Кирилл: Без перевода.

Марк: Ну да, ну да. Позвоним ему ещё раз. И вопросы надо продумать тоже, чтоб не с бухты-барахты... Но это следующий будет этап. Так, номер один – Будда. Номер два – Иисус Христос. Номер три... Номер три – Платон. Или Аристотель, в скобочках пишу. Номер четыре... Какие у тебя идеи?

Кирилл: Давай позвоним на остров Пасхи. Пусть они нам скажут ключ к своим табличкам.

Марк: Твои заморочки лингвистические, как всегда! Дойдём до табличек. Надо более глобально, в мировом масштабе! Для начала!.. Чёрт, жаль что смоделировано всё это... Что никак ни них всех повлиять нельзя...

Кирилл: Дааа, мы б с тобой навлияли...

Марк: ... Пускай номер четыре будет, скажем, пророк Мухаммед...

Кирилл: Так мы просидели до пяти утра. От пустопорожнего гадания у меня начал болеть язык, и я переключился на кивки и служебные слова. Марк производил невероятное количество идей и гипотез. Он записывал их, и таким образом покрыл идеями и грандиозными планами несколько листов. Но его энергия не распространялась на меня. В пять утра я заснул за столом. (Засыпает за столом.)

Музыка затихает. Марк уходит со сцены, внимательно перечитывая свои записи и шевеля губами. С потолка на стол спускают большую полосатую кошку, игрушечную. Кирилл просыпается и какое-то время смотрит на неё.

Я проснулся в двенадцатом часу, на диване. Кошка дремала рядом с моей головой, свернувшись в клубочек и приоткрыв один глаз. За окном висело серое небо. Марк был на работе. Оксана, по всей вероятности, уехала домой, чтобы не говорить мне «доброе утро» и вообще меня не видеть. На журнальном столике лежала записка: «Кирилллл! В холодильнике есть колбаса. Освобожусь рано. Подъезжай к 14.00 на Фрунзенскую, там есть удобное место.» (Встаёт и идёт на свою половину сцены.) Я съел три бутерброда, оделся, вышел и захлопнул за собой дверь. Звук хлопнувшей двери заставил меня обшарить карманы. (Обшаривает карманы и вытаскивает карту.) Карта лежала в джинсах, тёплая и совершенно настоящая. (Недоверчиво рассатривает её.) Я спустился во двор. Мороз заметно ослабел, по сравнению с вечерним.

Люди в спецовках разбирают среднестатистическую российскую кухню и начинают строить на её месте будущеё. Это очень кропотливый процесс. Будущеё выглядит футуристически, но со вкусом.

Я подумал, что мне нужно подтверждение. При свете дня, пускай и серого, было очень трудно поверить, что вчера вечером я, находясь в здравом уме и твердой памяти, пережил то, что я пережил. (Снимает трубку и вставляет карту в таксофон. На экране – 1999.) Здравствуйте.

Голос телефонистки (другой, болеё глубокий и ровный, но в той же степени лишённый выражения): Здравствуйте. Ваш заказ?

Кирилл: Дайте мне, пожалуйста, справочное.

После серии тихих щелчков динамики наполняются отдалённым шумом, словно небольшая группа людей передвигает книги на полках в просторном гулком помещёнии. 

Деловитый мужской голос: Справочный отдел.

Кирилл: Здравствуйте. Я хотел бы получить какую-нибудь информацию о вашей компании, если возможно... (Пару мгновений лицо Кирилла выглядит так, как будто ему хочется плеваться). Нет, это неправильный тон. Короче, скажите мне, ради всего хорошего, кто вы такие, как вы это делаете и для чего вы это делаете?

Деловитый мужской голос: Ага. Понятно. Так, где тут у нас… (Слышен шелест бумаги.) Вот. Наша компания возникла десятого декабря 1999-го года в 13 часов 39 минут по Гринвичу, то есть без двадцати пять по московскому времени, если я не путаю. Уже через двадцать восемь минут нашими клиентами стали 277 человек в пятидесяти городах мира, имеющих таксофонную сеть, а также 43 владельца мобильных телефонов. С тех пор количество наших клиентов возросло на 874 и на 180 человек соответственно при сохранении и даже некотором уменьшении первоначального количества карт, что указывает на наличие ярко выраженного спроса на подобного рода услуги. По нашим наблюдениям, (начинает постепенно переходить от интонаций продавца китайского клея в электричке к болеё обстоятельному и деловому тону) клиенты, осознав широкий спектр возможностей, предоставляемых нашими картами, стремятся рассказать о них друзьям, знакомым и просто случайным прохожим. К сожалению, за последние несколько часов мы были вынуждены отозвать тридцать одну карту у клиентов, опрометчиво пытавшихся ознакомить с нашими услугами представителей прессы и служб охраны правопорядка.  Такие действия противоречат интересам нашей компании и влекут за собой неизбежные санкции в виде утраты карты, о чем уже было упомянуто выше. На первый взгляд… А, нет, извините. Ага. Наша компания является некоммерческой организацией. Поэтому в наши ближайшие планы не входит увеличение числа карт, находящихся в пользовании клиентов. Мы не гонимся за прибылью, то есть, если выразиться точнеё, прибыль нас не интересует совершенно. Все услуги, которые мы предоставляем, осуществляются бесплатно. Но это, смею вас заверить, ни в коей мере не сказывается на их качестве. Наша компания гарантирует вам быструю и качественную связь с любым лицом, владеющим достаточно развитой речью, независимо от времянахождения этого лица. Недоступными для соединения являются лица с тяжёлыми нарушениями психики, несуществующие, а также находящиеся в состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения, равно как и в обморочном состоянии.  Если вас интересует тот или иной временной отрезок, но вам не известны именные координаты лиц, к нему относящихся, мы предоставляем специальную услугу под названием RANDOM CHOICE, то есть пальцем в небо. Вы называете желаемые параметры, как-то: возраст, пол, уровень интеллекта, форму занятости…

Кирилл (очень громко): Хорошо, хорошо, я все понял, спасибо. Всё это замечательно, но пожалуйста, не делайте вид, что вы не понимаете, какую информацию я хочу от вас получить!… (переходя на рычание) Какой-то пацан вдруг вручает мне карту, с помощью которой можно звонить покойникам и самому себе, а вы рассказываете про широкий спектр услуг и читаете мне рекламные проспекты! Кто все это организовал? И зачем? И как, я вас спрашиваю?! Как вы это делаете?!

Трудноописуемый голос: Кирилл, извините, ради бога, не кипятитесь. Я сейчас все объясню.

Кирилл (отнимая трубку от уха): Голос прозвучал рядом с моим ухом – но не с тем, у которого я держал трубку. Я дернулся. Рядом никого не было. На стоянке сдавленно урчал, разогреваясь, черный фольксваген. По двору в разных направлениях передвигались люди. Многие выгуливали собак.

Трудноописуемый голос: Повесьте трубку, она ни к чему.

Продолжая оглядываться по сторонам, Кирилл вешает трубку.

Трудноописуемый голос: Если вы торопитесь, мы можем разговаривать по пути. Впрочем, вам, наверно, будет неудобно идти по улице и говорить с невидимым собеседником?

Кирилл (отстранённо): Ладно, я уж как-нибудь переживу. А что, мысли вы читать не умеёте? (Задирает голову к небесам и несколько секунд смотрит туда.)

Трудноописуемый голос: Читать мысли? Почему же, лингвистически оформленные мысли вполне можно читать. Но это было бы не совсем честно, вы не находите? Вы ведь не можете читать мои мысли.

Кирилл: О, я ещё много чего не могу. В отличие от вас. (Вынимает карту и начинает неторопливо ходить.)  Но раз вы все равно уже забрались ко мне в мозги…

Трудноописуемый голос: Почему вы так думаете?

Кирилл: А голос ваш откуда?

Трудноописуемый голос: Как и ваш. Звуковые колебания. Их совсем не трудно генерировать, надо только хорошо прицелиться. Впрочем, я не об этом. Кирилл, я ещё раз приношу извинения, но, надеюсь, вы не очень возмутитесь, если узнаете, что помимо собственной воли оказались вовлечены в совершенно безобидное… в своего рода социологическое исследование?..

Кирилл: Ну, дальше.

Трудноописуемый голос: Это всего лишь, ммм… небольшой индивидуальный проект. Вам достаточно такой информации?

Кирилл: Нет, конечно. Я бы хотел дальше и больше. Вы пришельцы?

Трудноописуемый голос: Да, в каком-то смысле. Это не совсем верно. Мы могли бы сойти за пришельцев полмиллиона лет назад, но с тех пор наш статус немножко изменился. В этом районе пространства я не болеё пришелец, чем вы. Сказать, что мы соседи, было бы болеё справедливо.

Кирилл снова задирает голову и прищуривается, не останавливаясь. Через несколько шагов он налетает на одного из людей в спецовках, занятого сооружением будущего. Человек в спецовке неодобрительно щёлкает языком. Кирилл извиняется и ретируется на свою половину сцены.

Кирилл (пробуя слова на вкус): Полмиллиона лет назад... Звучит очень красиво. А что за исследование?

Трудноописуемый голос: Боюсь, мне пришлось бы слишком долго объяснять, поэтому, с вашего позволения, я лучше не буду. Но я прошу вас понять, что вы не должны считать себя подопытной свинкой. Рассматривайте это как сотрудничество.

Кирилл (усмехнувшись): Смешное предложение.

Трудноописуемый голос: Почему же? Вы же сотрудничаете с вашими социологами. Четыре человека, которые обратились за объяснениями до вас…

Кирилл (нетерпеливо): Хорошо, как хотите. Вы говорили про полмиллиона лет. Тогда, в то время, вы были похожи на нас? Вы выбрались из такой же грязи? Вы прошли через все наши мерзости? У нас есть будущеё? Какое-нибудь сносное будущеё?

Трудноописуемый голос: Я понимаю, Кирилл, у вас много вопросов, но у меня, к сожалению, не так много времени. Я могу предложить вам воспользоваться картой. Она будет действовать до шестнадцати часов тридцати девяти минут по московскому времени. В вашем распоряжении больше четырех часов. Я надеюсь, вы совершите немало интересных звонков. Спасибо вам за содействие. Удачи!

Кирилл: До свидания... (Смотрит на часы и начинает ходить быстрей.). Чёрт, пятнадцать минут первого. Марк ждет меня в два на «Лесной»... Меня охватила легкая паника. Я ещё не представлял, кому я буду звонить в оставшиеся четыре часа, может быть, у Марка есть хорошие идеи, что он там говорил ночью, да я и сам сейчас что-нибудь придумаю... Всё время, пока я лихорадочно собирался с мыслями, я уже знал, что, начиная с шестнадцати часов сорока минут по московскому времени и, возможно, до самой кончины меня будут изводить гадкие, липкие сожаления о миллионах упущенных возможностей. Почему мы были такими самонадеянными? Как мы вообще могли отправиться спать?! Как я мог дрыхнуть до одиннадцати часов?! Я несколько раз натыкался на прохожих и чуть не угодил под трамвай, но всё-таки  добежал до метро и остановился у первого свободного таксофона. (Останавливается, тяжело дыша.) Может... Может, всё-таки взять интервью у кого-нибудь? Но брать интервью, полагаясь исключительно на мою суперпамять, было бы бессмысленно. Нужен диктофон... Хорошо. Значит, просто разговор. Беседа с целью извлечения занимательной информации. И тут я подумал про будущеё.)

Бросает взгляд на людей в спецовках, которые уже завершают сооружение будущего. Затем снимает трубку и вставляет карту.

Девушка, мне нужен две тысячи трехсотый год. Такое же время суток и года, как сейчас. Пальцем в небо и с переводом, пожалуйста. (в зал) Я, подумал, что от волнения говорю слишком громко, и нервно оглянулся. Никто не смотрел в мою сторону. Все спешили или ползли по своим делам. В  Питере наверняка есть ещё хотя бы одна карта, подумал я. Чем, интересно, занят её обладатель...

Голос телефонистки: Назовите параметры.

Кирилл: Тридцать пять лет. Уровень интеллекта чуть выше среднего, род занятий… какие там могут быть?… Что-нибудь творческое. Или нет, подождите, пусть будет историк или кто-нибудь из этой серии, если возможно. Представитель доминирующей культуры. Или любой, если там все равны. Пол… Пол мужской, если там такой есть. Хватит этого?

Голос телефонистки: Честно говоря, чем конкретней, тем лучше, но и этого вполне достаточно. Подождите минуточку...

Кирилл ждёт. На сцене остался только один человек в спецовке; он вносит в будущеё финальный штрих и торопливо уходит.

Слушайте. Имя вашего собеседника – Май. На момент разговора Май не обладает первичными половыми признаками, но в последний раз – около двух лет назад – был мужчиной. В оригинале обычно говорит на двух-трех произвольных языках, которые не являются родственными ни одному из современных вам.  Без постоянной занятости, увлекается обработкой информации, но главное хобби – строительство истории. Вам подходит такой вариант?

Кирилл: Соединяйте, пожалуйста, спасибо за вступление.

Слышны ритмичные булькающие звуки, очень разнообразные. Они словно постоянно удаляляются от слушателя, но не затихают полностью. Насыщенность звукового полотна с каждым мгновением возрастает. Потом всё внезапно обрывается. После секундной тишины появляется негромкий музыкальный фон, бьющийся и переливающийся в пределах трех нот. В будущем на левой половине сцены появляется Май.

Голос Мая: (несмотря на остутствие половых признаков, его голос как минимум на октаву ниже голоса Кирилла): Ты кто?

Кирилл: Я Кирилл.

Голос Мая: Неплохо. Кирилл. Эй, совсем не так плохо. Сам придумал?

Кирилл: Нет. Родители дали.

Голос Мая: Родители дали. Неплохо. Строишь?

Кирилл: Что?.. Строю что?

Голос Мая: Строишь фундамент? Плоскости?

Кирилл: (в зал) Я усомнился в наличии перевода. (в трубку) Я  из прошлого звоню. Конец двадцатого века. 1999 год.

Голос Мая: Из прошлого. Играешь?

Кирилл: Во что?

Голос Мая: Говоришь, звонишь из прошлого. Играешь? Или действительно?

Кирилл: Действительно. Из прошлого. Послушай, Май, мне нужна информация…

Голос Мая: Ты сделал меня. Я ставил в двадцатый прямую связь, думал, свежий фрагмент. Думал, неплохо. Ты сделал. Звонишь из прошлого. У тебя давно?

Кирилл: Что давно?

Голос Мая: Прямая. Прямая связь. Голова голова. То, что ты делаешь… Эй, как же ты сквозь? Через пласт? Как это может быть?

Кирилл: Через пласт? Какой пласт?.. (Лихорадочно вертит глазами.) Сквозь время, ты имеёшь в виду?

Голос Мая: Сквозь время. Как? Невозможно. Как это может быть?

Кирилл: Ничего невозможного. Просто тебя... Тебя нет. Тебя высчитали. А я в конце двадцатого века. Мне дали карточку. Могу звонить кому угодно в прошлом и кому угодно в будущем.

Голос Мая: Ты напрямик там?

Кирилл: Да. Напрямик. Слушай...

Голос Мая (с восторгом): Напрямик! До того, как расплылось! Ты получаешь достоверно! Расскажи мне.

Кирилл: Ты всё равно ненастоящий. Тем болеё, тебе там и так всё известно. Так что давай ты рассказывай. Как у вас там?

Голос Мая (огорчённо): Проблема. Известно больше, чем всё. Много информации. Я выбираю. Строю и выбираю. Другие тоже. В поле слишком много информации. Много вероятностей. Честно, ты играешь?

Кирилл: Да нет же. Нет, я не играю. Я... Я на самом деле.

Голос Мая: Проверить невозможно. Как всегда. Тебе нужна информация? У меня много информации. Но проверить невозможно. Я  сам строил. Как другие.

Лицо Кирилла осеняет догадка.

Кирилл: Ты придумывал историю?

Голос Мая: Не совсем это. Не всегда. Собираю из готовых фрагментов. Учитываю специфику, если есть процент уверенности. Ты говоришь, конец двадцатого века. Я знаю, что были войны. Мировые войны. Я знаю наверняка. Атомные бомбардировки. Пришельцы.

Кирилл (настороженно): Когда?

Голос Мая: У тебя. Двадцатый век. Или то же самое? Невозможно проверить? Я  строил…

Кирилл: Что невозможно проверить?... У вас есть войны? Где ты живешь?

Голос Мая: Южный пояс. Пятьдесят три. Марс. Никогда не летал. Ты говоришь, войны. Пять раз назад я был наверху. Смотрел в пространство. Темное время суток. С другими. Никогда не были на Земле. Мы смотрели вместе. Мы смогли проверить. В поле адекватная информация. Луна разрушена. Луны нет с начала года. Обломки убрали. В поле информация, обломок упал в океан. Правдоподобно. Другие говорят, возможно, война. Проверить невозможно. Проверить невозможно.

Пауза. Май в будущем на левой стороне сцены занимается футуристическими вещами.

Кирилл: (в зал) Внезапно все эти вопросы, которые я хотел задать ему – о повседневной жизни, об общественном устройстве, о космической экспансии, человеческом облике... Всё показалось мне неуместным и неёстественным. За голосом Мая стояла огромная чужая реальность, ещё болеё хаотичная, чем моя собственная. Её непостижимость, едва обозначенная, уже обступала меня со всех сторон. Я пожалел, что забрался так далеко в будущеё. Число 2300 (кивает в сторону экрана) зловещё чернело на экранчике и начинало пугать меня... (в трубку, неуверенно) Как... Как долго вы живете?

Голос Мая: Я не знаю. Я не хочу меняться. Сначала я хотел первый срок сто восемь лет. Стандарт. Но скучно. Очень давно скучно. Другие говорят, затопило двести лет назад. До сих пор нет решения.

Кирилл (отчаиваясь): Что значит «затопило»?

Голос Мая: Расплылось. Затопило. Много информации. Строительство. Невозможно проверить. Потеряли историю. Сжатие фактического окружения. Последствия ощутимы сейчас. Это подтверждает, действительно произошло. Я искал, просеивал сегменты. Пробовал классифицировать. Пробовал сверять. Очень медленно. Другие тратят целые сроки, половина на защиту. Но укрыться невозможно. Автономия невозможна. Перемещёния невозможно исключить…

Пока Май нанизывает друг на друга мелко нарезанные предложения, Кирилл медленно перемещает трубку от уха на рычаг, разглядывая вены на своей руке.

Кирилл: Рука была красной от мороза. Часы показывали половину первого. Я пошёл в метро, утопая в мыслях... Хорошо, конечно, что через триста лет человечество будет присутствовать во Вселенной. Жаль только, что луны взрывают, но, может, это не война, а просто авария какая-нибудь, совершенно случайно. Или не совсем удачный инженерный проект, обломки ведь убрали... Кроме одного. Я попытался размышлять о тотальном информационном потопе. Представил, как весь мир за пределами моего ежедневного опыта тонет в море сфабрикованных и перетасованных фактов, как исторические ориентиры расплываются и превращаются в беспросветную кашу. Представить это оказалось на удивление легко. Ситуация казалась довольно знакомой, поражали только масштабы... Поражало полное отсутствие точек опоры... 

Люди в спецовках уносят Мая и начинают разбирать будущеё.
Когда я добрался до Фрунзенской, сначала долго не мог заметить поблизости ни одного таксофона. (Начинает нервно ходить.) Мне вспомнились слова Марка относительно «удобного места». Неёет, ерунда, рядом с метро удобных мест быть не может... Я рассеянно петлял вокруг станции, сталкиваясь с людьми, пока не увидел три кабинки прямо у выхода, где я прошел раз десять.  Один аппарат не работал. Другой занимала томная девушка в дорогой дубленке. Она красиво растягивала гласные. Я остановился у третьего. Две девчонки лет четырнадцати говорили наперебой, подпрыгивали от хохота, толкались и вырывали друг у друга трубку. Они делились с подругой впечатлениями от вчерашней дискотеки. Я сразу вспомнил, что надо позвонить Лизе... Если верить мне, это было важно. Я  и сам так думал, безо всяких советов из будущего. Хотя бы один раз в жизни выяснить заранеё: а стоит ли расточать время, мысли, слова, эмоции и какие никакие, а все-таки деньги? Или фиаско неизбежно? Хотя бы раз в жизни знать заранеё... Короче, девочки в конце концов наговорились.

Снимает трубку и вставляет карту.

Мне нужна Елизавета Сергеёвна Рощина. Двухтысячный год, восьмое марта, девятнадцать ноль ноль, пожалуйста. 

Голос телефонистки: Минуточку.

Кирилл ждёт соединения. Соединение затягивается. Среди людей в спецовках появляется Долгоносова. Она прижимает к щеке свой мобильный телефон и односложно общается с кем-то. Зритель испытывает к Долгоносовой мгновенную антипатию.

В названной вами дате абонент не существует.

Кирилл: ... Не может быть!

Голос телефонистки: Попробуйте болеё ранние координаты.

Кирилл: Болеё ранние?… Она что, до восьмого марта не дожила?

Голос телефонистки: Попробуйте болеё ранние координаты.

Кирилл: … Ну хорошо, четырнадцатое февраля, то же время. (в зал) Я  стал дышать в три раза реже. Мысли в панике разбегались и прятались.

Голос телефонистки: В названной вами дате абонент не существует.

Кирилл: Первое января, час ночи!

Голос телефонистки: В названной вами дате абонент не существует.

 Кирилл: Двадцатое декабря, два часа дня!

Голос телефонистки: В названной вами дате абонент не существует. Попробуйте болеё ранние координаты.

Кирилл:  Да ё-моё! Двенадцатое декабря! Десять часов вечера!

Голос телефонистки: В названной вами дате абонент не существует. Попробуйте болеё ранние координаты.

Кирилл: Куда ж раньше-то?! Выходит, она умерла уже, что ли? Я же вчера с ней разговаривал!

Голос телефонистки (задушевно): Позвоните ей вчера.

Несколько секунд Кирилл беззвучно открывает и закрывает рот, не в силах ничего выговорить.

Кирилл: Соедините меня, пожалуйста, с Ирой Долгоносовой. Она подруга Рощиной. Пятнадцатое января. Три часа дня.

Голос Долгоносовой (раздаётся почти сразу же): Привет! Кто это?

Кирилл: Дед Мороз. Что случилось с Лизой?

Голос Долгоносовой: Это ты, Кирииилл? Почему ты не пришел на похороны?

Кирилл: Не смог. Я ездил в Польшу к двоюродному дяде. Расскажи мне, пожалуйста, подробно, что случилось с Лизой. Хорошо?

Голос Долгоносовой (визжит): Ооооо!… Ты ещё ничего не знаешь? Когда ты уехал?

Кирилл: В субботу утром. Не отвлекайся.

Голос Долгоносовой: Я её последний раз видела в субботу утром… (Начинает всхлипывать.)
  
Долгоносова на сцене также начинает всхлипывать, не отрывая телефон от щеки. От будущего за её спиной уже почти ничего не осталось.

Кирилл (залу, совестливо): Я устыдился своей нескрываемой неприязни. Неужели я и на самом деле стал бы с ней так разговаривать? Нет, ну как можно, успокоил я себя. Я был бы вежлив, тактичен…

Голос Долгоносовой (полный слёз и в связи с этим несколько облагороженный): Потом, уже вечером, звоню ей, берет трубку её мама, - слезы заметно облагородили голос Долгоносовой, - я спрашиваю, можно поговорить с Лизой. Вдруг слышу грохот. Лизина мама бросила трубку. Потом какая-то незнакомая женщина говорит: «Девочка, ты подруга Лизы?» Я говорю, да. Она мне и сообщает: «Лиза умерла». Я сначала никак не могла поверить, представляешь? Спрашиваю: «Вы кто? Вы меня не разыгрываете?» Она говорит: «Я соседка. Пришла посидеть с Лидией Михайловной, пока Сергей Владиленович с Павликом ездят в морг». Я просто дар речи потеряла. Стою с трубкой в руке, а у самой слезы текут. Потом спрашиваю у неё…

Кирилл: Так, стоп. (в зал) Номер назывался, «Как я узнала о смерти Лизы Рощиной». Я понял, что Долгоносова собирается испольнить его целиком. В её словах чувствовалась уверенность актрисы, сыгравшей роль уже не менеё двадцати раз. (в трубку) Пожалуйста, Ира, в двух словах и без вступлений: что и когда случилось с Лизой?

Голос Долгоносовой (оскорблённо): Нет, ты вообще ничего не знаешь? Ты что, телевизор не смотрел?

Кирилл (раздражаясь): Я  смотрел польский телевизор.

Голос Долгоносовой: Ааа, вот в чем дело… Лизу... (выдерживает паузу) Лизу застрелили!

Кирилл: ... Кто?

Голос Долгоносовой: Совершенно случайно, представляешь? В бистро на Вознесенском  проспекте, среди бела дня. Стреляли в главного директора какого-то информационного агентства. Из одного угла в другой, представляешь? Лиза с Вадиком сидели за столиком посередине. Лиза сидела спиной к ним, к тем, кто стрелял. В неё попала пуля, только одна пуля, прошла навылет, но прямо сквозь сердце, представляешь? Вадика не задели. Убили директора этого и его секретаря, и сразу же сели в машины, уехали и с концами.

Кирилл (слабым голосом): Во сколько... Во сколько это произошло?

Голос Долгоносовой: Ровно пол пятого. Я как раз была...

Кирилл: Где Лиза сейчас?… То есть, я хочу сказать, где она была в начале дня в субботу?

Голос Долгоносовой: Не знаю, дома, наверно… Вадик говорил мне, он заехал за ней в четвертом часу…

Кирилл вешает трубку. Люди в спецовках прогоняют Долгоносову со сцены, уносят последние остатки будущего и ставят на левой стороне входную дверь хорошей петербургской квартиры. Рядом с дверью ставится стул.

Кирилл: Несмотря на все страшные новости, я испытал заметное чувство облегчения, когда беседа с Долгоносовой закончилась. Может, сводить её в это бистро? Посадить рядом с директором… (Вытаскивает карту.) Я побежал в метро. Вспомнил про Марка. Остановился. Было восемнадцать минут второго. Нет, я никак не мог дожидаться Марка. Чем раньше я приеду к Лизе, тем лучше. Лучше прежде всего для моих нервов. Жаль, что карта пропадает... Отдать её кому-нибудь? Или отвезти Лизе? Можно занять её таким образом. Главное будет – дотащить её до таксофона, а потом она забудет про всех Вадиков на свете. (Лицо Кирилла грустнеёт.) Образ Вадика омрачил мое героическое настроение. Я же спросил её в самом-самом начале, есть ли в данный момент в её романе герой, и она сказала «нет», и я поверил. Как можно быть таким наивным в двадцать лет? Или наш незабвенный Вадик находится в аналогичном положении? Как бы то ни было, одно большое преимущество у него уже есть – он может «заехать». Я могу заехать только на трамвае. В лучшем случае – на маршрутном такси. Что же мне остается? Брать умом и неподражаемым обаянием?..

Кирилл беспомощно оглядывается, суёт карту в карман и убегает со сцены. Свет на сцене гаснет. На экране – улица Савушкина, снятая из окна автомобиля.

Голос диктора (максимально левитановский): Улица Савушкина, собранная в советский период из шести самостоятельных улиц, – одна из самых длинных магистралей Северной столицы. Улица носит имя Александра Петровича Савушкина, лётчика гвардейского истребительного авиаполка, Героя Советского Союза, лично сбившего девять немецких самолётов и погибшего под Ленинградом в 1943 году. Начинаясь за здравие у метро «Чёрная речка», улица Савушкина кончается за упокой у Парка Трёхсотлетия Санкт-Петербурга, среди многоэтажных новостроек разной степени уродливости. Главная и единственная достопримечательность улицы Савушкина – буддийский храм, построенный в начале XX века, да и тот официально находится на Приморском проспекте. Лиза жила в кремовом трёхэтажном доме недалеко от Серебрякова переулка, в наиболеё романтичной части улицы. В её подъезде была широкая лестница с узорными перилами, свежевымытая лестничная площадка и светло-зеленая металлическая дверь с глазком на уровне носа Кирилла Савина.

Раздаётся звонок в дверь. Включается свет. На сцене, жуя бутерброд с колбасой и яичницей, стоит цветущий Павлик, брат Лизы.

Павлик: Лиизуун!.. Лиизуун!..

Голос Лизы: Открой сам.

Павлик произносит ругательство и приоткрывает дверь. За дверью стоит Кирилл, в пальто. Пальто ему великовато.

Кирилл: Добрый день.

Павлик: Привет. Тебе кого?

Кирилл: А Лиза дома? Я её знакомый.

Павлик (впуская Кирилла):  Эй, Лиизууун, к тебе пришли!

Голос Лизы: Кто? 

Павлик: Знакомый!.. Меня Паша зовут. (Протягивает руку Кириллу, почти улыбаясь.)

Кирилл: Кирилл. (залу) Кажется, не самый лишний старший брат на свете.
 
На сцену выходит Лиза. Лиза, напомним, выглядит не просто как красивая девушка, а как ностальгическое воспоминание о красивой девушке, то есть вообще. Кирилл перестаёт моргать.

Ненужность Павлика сразу же стала намного ощутимей.

Словно почувствовав это, Павлик поворачивается и, волоча ноги в шлёпанцах, уходит дожёвывать бутерброд за кулисами.

Лиза (вытирая руки о фартук): Привет.

Кирилл: Привет. Ты ещё и готовить умеёшь.

Лиза: Раздевайся, проходи.

Кирилл (качая головой): Тебе ещё долго готовить?
  
Лиза: Нет. Уже почти закончила, осталось мясо дотушить. Ты хочешь есть?

Кирилл: Да, конечно. Но я не по этому поводу.

Лиза: По какому же ты поводу?

Зелёные электронные цифры на экране показывают две минуты третьего. Продолжительно посмотрев на них,  Кирилл начинает расстёгивать пальто и стаскивать шарф.

Кирилл (присаживаясь на край стула): Заканчивай скореё. Я посижу здесь.

Лиза (с недоумением): Ты хочешь меня куда-то позвать?

Кирилл: На улицу. Хочу постоять с тобою вместе в таксофонной будке. У меня для тебя есть один сюрприз.

Лиза: В таксофонной будке?… Что это за сюрприз?

Кирилл: Самый большой сюрприз в твоей жизни.

Лиза коротко хихикает.

Лиза: А ты не обманываешь?

Кирилл: Нисколько. Сама увидишь. Услышишь.

Лиза: … Ну хорошо. Только не очень долго, ладно? Мне надо к половине четвертого обязательно быть дома.

Кирилл (когда она уходит): Ещё бы. Как же тебя иначе застрелят?

Через несколько секунд Лиза возвращается без фартука и начинает совершать манипуляции перед воображаемым зеркалом.

Лиза: Всё. Там холодно?

Кирилл: Не. Не так, как вчера. Минус пять только, наверно. Но ты оденься потеплеё.

Лиза: Какой ты заботливый. (Делает вид, что одевается.)

Неподалёку от таксофона, куря и покачиваясь, появляется Юноша. Лиза и Кирилл выходят через дверь.
  
Кирилл: Ну и жарко же у вас дома.

Лиза (дружелюбно): А ты бы ещё в шапке сидел.

Кирилл: Где тут ближайший таксофон?

Лиза: Не знаю. Никогда в жизни не звонила по таксофону.

Кирилл (вспомнив): У трамвайной остановки. Пойдём.

Они подходят к таксофону. Кирилл вставляет карту и протягивает Лизе трубку. 

Голос телефонистки (далёким телефонным шёпотом): Ваш заказ, пожалуйста.

Кирилл: Просто назови имя.

Лиза: Какое имя? Свое?..

Далекий шёпот телефонистки пускается в объяснения. Постепенно скептические губы Лизы разомыкаются и замирают. Почти застывают ресницы. 

Кирилл (зрителям): Можете представить, как мне хотелось её поцеловать...

Лиза (прикрыв трубку ладонью): Это что, всё серьёзно?..

Кирилл жарко кивает. Лиза недоверчиво фыркает. Потом какое-то время морщит лоб, артистично.

Лиза: Значит, можно и в прошлое, и в будущеё?

Кирилл: Куда угодно.

Лиза: Окей. (в трубку, решительно) Я хотела бы поговорить с Павлом Рощиным. Сергеёвичем. И чтобы он отвечал мне из две тысячи десятого года.  Надеюсь, к этому времени он повзрослеёт... Что?…  Две тысячи десятого… Точнеё?… Мммм, пусть будет из пятнадцатого апреля. Девять часов вечера.

Лиза смотрит на Кирилла, широко улыбаясь.

Кирилл: Ты подожди немножко. Сейчас.

Мгновение спустя в трубке начинает шелестеть новый голос. Лицо Лизы приобретает озадаченное выражение.

Лиза: Пашка, это ты?… Ты уже обедаешь?… Какой детский сад?… Какая Ира?.. Что?!? Ну что ты мне лапшу на уши вешаешь?… Уже семь лет?.. И какой же у нас сегодня день и год?… Ты... серьезно?… (Ошарашенный взгляд Лизы начинает описывать круги.)  Ну... Хорошо, Пашка, слушай. Скажи мне честно: что ты сделал с Ронькой?… Помнишь, когда ты заканчивал школу, у нас был... Да. Что ты с ним сделал? Только честно... Да-а-а?… Чего же ты отпирался все время, живодёр?.. Чьи чувства?.. А ты знаешь, что я всегда знала?.. А помнишь, что я неделю не могла успокоиться?.. А теперь ты какой?.. И каким же это чудом, интересно?.. А что я?.. Что?!? Не может этого быть!.. Да умри ты, придурок!

Лиза бережно опускает трубку на рычаг и несколько секунд молчит, тяжело дыша.

Какой гад. Я всегда знала, что это он расправился с Ронькой… У нас хомяк такой был, давно уже… А ещё он сказал... (Поёжившись, поправляет прядь волос.)  Две тысячи десятый год… Это же бред, это невозможно, кто это все подстроил?
  
С укором смотрит на Кирилла.

Кирилл: Ээээ...

Юноша (хрипло, приблизившись сбоку): Эй, народ, по ходу, картой не выручите?… 

Он продолжает раскачиваться – судорожней, чем вначале. В зал запускают прогорклый пивной аромат.

Браток, слышь, мне тока на пару сек, надо девчонке звякнуть. (Натуженно изгибает рот, пытаясь улыбнуться.) Ты же ппомаешь, браток…

Кирилл (разводя руками): Извини, друг, всего пара единиц осталась, а нам надо ещё её маме позвонить. (Кивает на Лизу.)

Юноша смотрит на таксофон, покачивается ближе и снимает трубку. На экране – 1999.

Юноша (обиженно): Да чё ты гонишь, браток, тут же немеряно единиц... Чё те, жалко? Мне ж тока на пару сек…

Тычет пальцами в кнопки и постепенно сгибается от усердия. Лиза брезгливо следит за его усилиями.

Чё тут она мне пиздит в ухо?

Машет трубкой, пытаясь вытрясти из неё голос телефонистки.

Лиза (спокойным голосом): Это не такая карта, которая тебе нужна.

Юноша: Ик... А?

Кирилл: У тебя ничего не получится с этой картой, друг.

Юноша не оставляет своих попыток. Кирилл нерешительно смотрит на него. Лиза трогает Кирилла за рукав. Не заметив этого, Кирилл делает шаг к таксофону и протягивает руку, чтобы вынуть карту.

Юноша: Аааа, сука!…

Он отталкивает руки Кирилла, грохает кулаком по таксофону, выковыривает карту, ломает её на две половинки, бросает обломки в грязный снег и начинает остервенело их топтать, глядя куда-то мимо Кирилла и периодически ударяясь головой о козырёк таксофона.

А-а-а-а, сука, бля!.. Зажать хотел, да, сука?!.. Жаба, бля, душит?! Так хуй тебе, понял, сука! На!.. Ннннна!.. Сука, нннна!..

Кирилл сглатывает и с размаху ударяет юношу в лицо. Юноша падает и остаётся лежать, скрючившись и оглашая зал рёвом. Кирилл яростно разглядывает его, словно раздумывая, не добавить ли ботинками. Юноша пытается подняться, но безуспешно. Раздаётся шум трамвая.

Лиза: Трамвай! Кирилл, трамвай!

Поколебавшись, Кирилл бросается за ней. Вместе они проходят обратно сквозь дверь. В шуме трамвая появляются разрозненные голоса. Лиза и Кирилл молча смотрят друг на друга. Ревущего юношу уносят люди в спецовках.

Кирилл (залу): Бросившись вслед за Лизой, я избавил себя от дальнейших неприятностей. Краем глаза я видел, что любопытные пассажиры, которые видели мой суперудар и его нечаянный успех, разглядывают нас. Краем уха я слышал их комментарии вполголоса.

Пожилой женский голос: … один раз вдарил и удрал, герой.

Другой пожилой женский голос: ... перед девчонкой красуется.

Третий пожилой женский голос: ... хоть бы подняться тому помог.

Четвёртый пожилой женский голос: Куда милиция смотрит...

Кирилл: Но мое достоинство не было уязвлено. Оно никогда не распространялось на действия, продиктованные желанием избежать лишних неприятностей... (Аудио-трамвай останавливается.) Мы вышли у метро. Встали на краю дорожки, ведущей к метро. Мимо проходили коричнево-чёрно-серые люди. Мне хотелось в туалет.

Лиза: Вот это кино...

Кирилл кивает и украдкой смотрит на часы. На экране – семь минут четвёртого.

Где ты взял эту карту?

Кирилл: У мальчишки в сиреневой куртке. Я вчера, как раз когда... А вообще знаешь, Лиза, теперь торопиться некуда. Пойдём, может, сядем в какой-нибудь кафетерий? Я всё расскажу. По порядку.

Лиза: ... Окей. Пойдём. Ты знаешь тут что-нибудь приличное?

Кирилл: Приличное – не знаю.

Лиза: Ну ладно. Пойдём в магазин на Школьной. Там есть четыре столика напротив кондитерского отдела.

Люди в спецовках выносят один обшарпанный столик и ещё один стул. Лиза ненадолго уходит за сцену.

Кирилл: Лиза привела меня в большой продуктовый магазин. Там действительно были столики, но не было туалета. Пока я бегал на улицу и разыскивал подходящие кусты или гаражи, Лиза купила два стакана вишневого сока и два пирожных. Это было очень кстати – на улице я в очередной раз обыскал себя и обнаружил восемьдесят пять копеёк. Я поблагодарил её. Сказал, что ни за что не останусь в долгу. И стал подробно излагать свои приключения, начиная с того момента, когда сказал ей «до встречи» и повесил трубку. Только разговор с Маем я подробно не пересказывал. Передал суть – в двух предложениях... Лиза почти не перебивала меня, только спросила, кто такой Марк Поспелов. Без десяти четыре я добрался до ключевого момента в своем повествовании.

Лиза возвращается и ставит на столик сок и пирожные. Оба садятся за стол.

Кирилл: … и я попросил, чтобы меня соединили с Ирой Долгоносовой, пятнадцатого февраля. Она сказала мне, что в субботу, то есть сегодня, тебя случайно застрелили. Ты сидела, то есть сидела бы с Вадиком в бистро. На Вознесенском проспекте.  (Демонстративно смотрит на часы.) Ровно через сорок минут там убьют главного директора информационного агентства. Ира не сказала мне, какого именно агентства.

Лиза: Откуда ты знаешь Вадика?… Ах да, я понимаю… (Задумчиво закусывает губу.) Ты не представляешь, как трудно во всё это поверить.

Кирилл: Представляю. Мне самому ещё трудней во всё это верится. Представь себя на моем месте.

Лиза: Может быть… А с Вадиком ничего не случится?

Кирилл: Да вряд ли. Думаешь, он поедет туда без тебя? Я сомневаюсь. Или он там каждый день обедает?

Лиза отрешённо качает головой. Кирилл залпом выпивает свой сок и запихивает в рот пирожное.

Лиза (привстав, взволнованно): Послушай, а этот директор? Его же можно спасти, наверно… Или мы уже не успеём? Если бы можно было ему позвонить… Ты же говоришь, его убьют через полчаса. Ну что ты сидишь?…  О чем ты раньше думал?

Кирилл: Последние три часа – о тебе. Успокойся. (На несколько секунд накрывает ладонью её руку, вжавшуюся в стол.) Его все равно убьют. Не сегодня так завтра. С этим мы ничего не сможем поделать. Без дальнейшей помощи инопланетян, во всяком случае.

Лиза снова садится. Молчание. Негромкий шум продуктового магазина в динамиках.

Лиза: Ты всё ещё хочешь есть?

Кирилл (устало, но с надеждой): А ты как думаешь? Пирожное, конечно, было вкусное…

Лиза: Поехали, проводишь меня. Заодно я тебя накормлю.

Она встаёт и задвигает стул под столик.

Кирилл: Ты хорошая.

Лиза улыбается и уходит через дверь. Кирилл не следует за ней. Посидев ещё немного, он встаёт, стаскивает с головы парик, бросает его и бредёт к таксофону. Включается какая-нибудь песня на французском языке, запредельно меланхоличная, но светлая (не Джо Дассен). Люди в спецовках начинают возвращать левую сторону сцены в исходное гостиничное состояние.

Мы ухитрились растянуть наши неописуемые отношения до начала лета. Сейчас это кажется мне ещё болеё невероятным, чем вся таксофонная эпопея. Сказать, что между нами не было ничего общего, было бы слишком мягко и литературно. Я могу пересчитать по пальцам мгновения, когда мы действительно были близки, а не просто находились в соседних точках пространства или даже барахтались в одной постели. Мы довольно быстро усвоили неприятную, но закономерную истину: чудеса кончаются, остаются в прошлом, стремительно ветшают и больше никак не влияют на наши жизни...

До первых дней нового – 2000-го – года я, Лиза и Марк по инерции играли в тайное общество, в хранителей откровения. Границы повседневности раздвинулись, каждый наступающий день прятал в себе грандиозные события, которые никогда не происходили; окружавшие нас люди, казалось, пребывали в беспросветной коллективной дрёме. Должно быть, похожие чувства испытывали первые христиане, со дня на день ожидавшие обещанного воскрешения мессии. Им тоже мерещились контуры скорого Царства Божия, проступающие сквозь невеселую палестинскую действительность... 

Мы собирались почти каждый вечер – у Марка, у меня, у Лизы, в многочисленных кафе и закусочных – и обменивались бредовыми идеями и смутными лихорадочными ожиданиями. Мы не надеялись – по крайней мере, вслух – на крупномасштабное пришествие добрых братьев по разуму, которые вылечили бы все болезни человечества или хотя бы прекратили войну в Чечне. Но в то же время мы были почти уверены, что лед тронулся и настало время великих перемен к лучшему. После долгих колебаний я посвятил в свою историю ещё двух приятелей. Боюсь, они так никогда и не поверили мне до конца. На их месте я поступил бы так же... 

Марк написал хитроумное объявление, обращенное к другим обладателям карт. Он сунул это объявление почти во все периодические издания Санкт-Петербурга и в три общероссийские газеты. Параллельно он создал специальную страничку в сети и развел ещё целое море далеко идущей электронной деятельности. За семнадцать лет никто не откликнулся, если не считать шутников всех мастей. Наверное, ему просто не повезло...

Но это Марк с его устойчивой энергией и способностями к фанатизму... Лиза и я через месяц как-то незаметно перестали быть заговорщиками. Наши отношения превратились в традиционную смесь секса, совместных трапез и взаимного недоумения. Которое постепенно вытесняло все остальное.

В одно прекрасное июньское утро мы вышли из моего подъезда, чтобы разойтись по своим наивысшим учебным заведениям.

Голос Лизы: Я больше не хочу.

Кирилл: (зрителям) Я давно приготовил слова на этот случай. (голосу Лизы) Ты права. Ты хорошая. Но мне не хватает блеска и денег, чтобы ты постоянно об этом помнила. Спасибо инопланетянам, что у меня была возможность убедиться в этом на опыте. Будет что вспомнить в преклонном возрасте. И не в очень преклонном.

Голос Лизы: Инопланетянам?… Ах, да…

Кирилл смотрит, как люди в спецовках ставят ноутбук на кровать. Потом подходит к кровати и садится на неё.

Кирилл: Я сижу в номере самой дешевой гостиницы в Бордо. (Стучит одним пальцам по клавиатуре ноутбука.) Нажимаю кнопки записной книжки и думаю, как смешно, когда все вокруг говорят по-французски. Номер меня вполне устраивает. Он выглядит... Уютней, чем подавляющеё большинство квартир, которые мне до сих пор приходилось снимать в России. Сегодня 10 августа 2016-го года. Пятый час. Через несколько минут я побреюсь, спущусь... Поймаю такси, протяну водителю листочек с адресом и поеду в гости к Лизе.

Смотрит на мятый листочек в своей руке.

Она предложит мне кофе с лимоном.

Переводит взгляд на зрителей.

Я  не откажусь.

Занавес или его эквивалент.
Впрочем, может последовать ещё что-нибудь,
но только не слишком аллегорическое.