Елена  ДОБРЯКОВА
                    
                       В а н н а

                             Драма с комическим уклоном в двух действиях

             Действующие лица:
             Анна
             Максим                                                                                                                                                                                                          
                                     Он же:
                                     Роман 
                                     Гена
                                     Мирон

Действие происходит зимой 2006 года, в лютые январские морозы в Санкт-Петербурге, в городской квартире. А также и в неком областном центре, абсолютно неважно в каком, главное, практически везде действие разворачивается либо в ванной, либо вблизи нее.

                                             Действие первое.

Сцену разделяет поперек занавеска. Слева – комната и кухня. В комнате на стене висит репродукция картины Энди Уорхолла «Ванна». Справа за занавеской ванная, в ней стоит большая белая ванна. В ванне сидит женщина. Видны ее голые плечи, отрыта половина груди. Это Анна. Она подливает в ванну горячую воду – валит пар. Анна плещет на себя воду, видно, что она получает наслаждение.
По комнате передвигается мужчина, закутанный в плед – это Максим. Он идет в кухню, наливает из электрического чайника воду, добавляет кофе, дует в чашку, пьет. Проходя мимо ванной, приостанавливается, прислушивается и проходит опять в комнату. Включает телевизор, пьет кофе. Разворачивает газету, которую достает из журнального столика. Качает головой. Слышны звуки телевизора. Проходит в кухню, закуривает. Смотрит в сторону ванны, задумывается, будто замирает. Пьет кофе, курит.
Картина первая.

Анна (обращается к зрителям). Не знаю, сколько я здесь просижу, но буду сидеть столько, сколько захочу. Буду сидеть столько, чтобы согреться так, чтобы еще час не замерзнуть. Это просто невыносимо – такие холода. А Максим не хочет заклеивать окна. Он считает, что морозы скоро кончатся, и можно потерпеть. Странно, не правда ли - терпеть холод! Уже пять дней на термометре 25 градусов! А эти ужасные блочные дома выдерживают только 10-градусные морозы. Морозы! Разве 10 градусов – это морозы? Сегодня я бы сказала, что десять градусов это  почти Крым, почти Кавказ. А вот 25  – это жутко! С Финского дует ветер, на земле ни снежинки – кошмар такой - не передать. Вот потому я и сижу в ванной. Думаю, вы поступили бы точно также на моем месте. Да, ванная -  единственное место, где еще можно согреться. (Открывает кран). 
Иван ходит по комнате, шаркая домашними туфлями. Проходит в кухню, начинает мыть посуду. Вода щедро льется  из крана. Максим основательно моет посуду, натирая каждую тарелку моющим средством.
Анна (в ванной, прислушиваясь к звукам из кухни). Ну и пусть старается.  А я буду делать, что хочу. Буду сидеть в ванне час или два. Или три. Пока Максим не придет. В конце концов, придет он когда-нибудь? Придет и скажет чего-нибудь?  Стоит ли играть в молчанку, когда рядом живая и вполне (оглядывает себя, свою грудь) привлекательная женщина? Даже не понятно, собственно, почему Максим молчит. Наверное, для разнообразия. Чтобы не свихнуться от разговоров, которые, как он считает, ни о чем. Рациональней помолчать – энергия сберегается, и умнее можно показаться, чем ты есть. Я тоже буду молчать. Кто кого перемолчит? Конечно, выиграет он. Я уже знаю. (Снова пускает воду из крана).
Максим домывает последнюю тарелку, выключает кран. Раздается звонок в дверь. Максим идет открывать. Из коридора слышится голос соседа.
Голос соседа. Кажется, вы нас заливаете.
Максим. Можете посмотреть, у нас все сухо. Все чисто. Пройдете в кухню?
Голос соседа. А что в ванной? 
Максим. А в ванной моя жена. Хотите заглянуть?
Голос соседа. А это удобно? Она там что?..
Максим. Она там ванну принимает.
Голос соседа. А-а, ну это, извините…
Максим. Нет, вы можете пройти. Но она там голая.
Голос соседа. Нет, в другой раз. Ну, это…  вы все же следите, чтобы не текло…
Максим. Хорошо, хорошо, будем следить.
Максим подходит к ванной, прислушивается, слышит тихий плеск, протягивает руку к ручке двери, но опускает, отходит.
Свет направлен на ванную. Анна прислушивается, что происходит в коридоре. 
Анна. Макс, кто приходил? Кто там? 
Максим стоит за дверью. Молчит.
Анна. Кто приходил?
Максим молчит.
Анна (громче). Ты скажешь или нет? 
Максим. Сосед.
Анна. Что ему нужно? Какие-то проблемы? А?..
Максим (долго молчит, смотрит на дверь, поднимая руку, будто гладит Анну там, за дверью. Говорит тихо). Он хотел к тебе.
Анна. Что? Не слышу!
Максим(тихо). Он хотел к тебе, в ванную. Но я сказал ему, что ты голая, и он не пошел.
Анна. Я ничего не могу разобрать, что ты говоришь! Открой дверь и скажи!
Максим(громко). Ему ничего не нужно!
Анна. Но зачем он приходил?
Максим(тихо). Как же ее волнует этот дурацкий сосед, что она в нем нашла? 
Анна. Говори же, Макс!
Максим(громко). Он ошибся дверью. Успокойся.
Анна (больше уже самой себе). Да? Странно. Ну да ладно, это не та тема, которая бы меня занимала. Я греюсь. (Пускает еще воды, плещет на плечи). Я греюсь. И я победила! Макс заговорил! Он ответил мне! После полного молчания! Подумайте – вчера весь вечер и сегодня все утро – ни одного словечка… И вот - какой прогресс! Спасибо соседу!
Максим (прислонившись спиной к двери, сам себе, иногда поглядывая в сторону зрителей). Если бы она знала, что она для меня значит! Эта женщина в ванной… По утрам для меня главное увидеть ее лицо, ее глаза. Нет, даже уловить момент, когда она их откроет, поймать ее взгляд, еще пребывающий во сне, в потустороннем мире, в который я  не могу забраться. А я так хочу! Хочу полностью поглотить ее, взять в свое тело и ходить так с ней и знать, что она внутри меня и никуда (смотрит в сторону коридора, где разговаривал с соседом), абсолютно никуда не убежит. (Оглядывает себя, свой живот). И не сможет.
Анна (привстав в ванной, закрывая грудь руками). Почему мне кажется, что он где-то рядом? (Одной рукой приоткрывает занавеску, смотрит туда). Но нет, его здесь нет. Хоть бы еще слово сказал. А то я так и не знаю, все-таки что он думает обо мне, о нас? О нашем будущем. Может, он на что-то всерьез обиделся? Например, на мое замечание по поводу того, что он тратит очень много чистящего средства, когда моет посуду и изводит горы туалетной бумаги, когда ее вытирает…
Максим. Она даже не догадывается, что ничто не может поколебать моего отношения к ней. Даже то, что она вечно бросает нечищеной обувь и пользуется мокрой посудой. Я вычищу ее сапоги и вытру посуду. Меня устраивает даже то, что она всего лишь один раз в день принимает душ, а не два или три, как привык я. Она все равно самая чистая для меня в мире девушка!
Максим решительно отрывается от двери и уходит прочь, в кухню, где берет чайник, усиленно оттирает его туалетной бумагой, включает его, садится, смотрит в окно.
Анна садится в ванну, снова открывает кран, намыливает мочалку, трет тело. 
Анна. Я буду сидеть здесь, пока он не придет. А вообще я греюсь. (Будто убеждает себя и других). И могу это делать бесконечно, потому что бесконечен холод. И я могу пока спокойно повспоминать свою жизнь. Поверьте, мне есть, что вспомнить. У меня много всего в жизни было. Я иногда во снах уношусь далеко-далеко. И когда утром открываю глаза и вижу Макса, не сразу могу сообразить, что это мой муж (пауза), что это мой нынешний муж. И что теперь я живу с ним, и только с ним (произносит последние слова удивленно и смотрит в сторону двери). Но в моей памяти я порой живу не только с ним (улыбается). Наверное, он тоже живет не только со мной (хмурится). Вот и сейчас, пока он молчит, он наверняка живет с Викой или Мариной, или Ольгой…
Максим (наливая в чашку воду). Вика вообще не мылась. Сколько я ее ни приучал. Настоящая грязнуля. Зато наводила марафет на лице часами. Представляете, на грязное лицо – слои штукатурки. И потом все это она стирала какими-то салфетками, смоченными в лосьоне и забрасывала ими весь журнальный столик… 
Максим брезгливо смотрит в сторону, и будто что-то стряхивает с рук. 
Максим. Ужасно! Омерзительно. Даже порой не можешь предположить, что в девушке, когда ты начинаешь с ней строить отношения, тебя будет раздражать столь многое. Мне, вы знаете (обращается к зрительному залу), очень не нравились пальцы Марины – какие-то крючковатые, тонкие, будто птичьи коготки. И ногти под стать – такие же… загибающиеся. Бесполезно было говорить ей, чтобы она не отращивала ногти  такими длинными, раз они имеют особенность загибаться, да еще как-то закручиваться по спирали. Все равно она их отращивала… И еще красила очень каким-то мерзким мерцающим зеленоватым лаком. Ужасно. Когда она дотрагивалась до меня, мне казалось, что я попадаю в какие-то неприятные, очень цепкие лапки. Мелкие цепкие лапки…
Максим поеживается, закуривает, пожимает плечами.
Анна (будто стряхивая с себя сон, поводя носом). А может, ему не понравилось, что я ему сказала, что я не терплю, когда в постели курят? Я так категорично это сказала, что даже сама удивилась – зачем так категорично? Я и сама иногда тоже… могу… себе позволить в постели… разное. Со вчерашнего вечера он перебрался курить на кухню. Он это так демонстративно делает. Кстати, да, хочу курить! В ванной! Максим!.. Макс! Принеси, пожалуйста, сигаретку!
Максим встает со стула, подходит к двери (воображаемой), чуть отодвигает занавеску и протягивает Анне сигарету. Она берет. Из-за занавески просовывается рука с зажженной зажигалкой. Потом протягивается пепельница. Анна прикуривает, задергивает занавеску. Блаженно потягивает сигаретку. Улыбается.
Анна. И опять ни слова. Другой бы, другой на его месте воспользовался, прыгнул бы ко мне в ванную.
Максим (стоя за дверью). Я бы все отдал, чтобы она всегда была рядом. Вот так бы сидела в ванной, ходила бы по квартире, спала бы со мной по ночам. Обижалась бы на меня. И мы бы молчали с ней, а потом снова начинали разговаривать. Мне все равно что делать, но лишь бы с ней. У нее, вы знаете, очень хороший вкус (смотрит в зрительный зал, потом на сигарету в руке). Анна подарила мне замечательную пепельницу – черную, стеклянную, с  маленьким скромным рисунком. Очень функциональная, удобная, большая. Я вспоминаю, какие пепельницы мне дарила Ольга – какие-то глиняные, корявые, их было так трудно отмывать…
Анна. Я больше не буду делать ему замечаний. 
Максим. Она вчера сказала, что если я буду курить в постели, она уйдет. (Максим надевает плащ, затягивается поясом). Она имела в виду, что уйдет в другую комнату. А я решил, что она совсем хочет уйти. (Максим надевает шляпу). Поверите? Я очень испугался. Сильно испугался. Даже сам не мог предположить, что так испугаюсь… (Берет зонтик). Хорошо, что она не знает, что я ее понял по-другому. Наверное, я просто показался бы ей жалким беспомощным типом. 
Анна (тушит сигарету). И все же, и все же. Настораживает такое молчание. И невнимание тоже. А я привыкла, чтобы меня носили на руках!

					Картина вторая.

	Раздается громкая музыка. Анна встает в ванной, ей подают от стены высунувшаяся из стены рука белый махровый халатик. К ванной подходит мужчина в плаще, шляпе и с раскрытым зонтиком, поворачивает ванну к зрителям по горизонтали. Анна  включает душ и поливает на зонтик мужчине. Силуэт в черном принимает шланг душа и зонт. Держит одно и другое над головой мужчины. Мужчина берет Анну на руки и стоит с ней под зонтом, закрываясь от воды. Анна прижимается к мужчине, они  целуются в губы. Некто в черном выключает душ, складывает зонт. Мужчина ставит Анну на пол. Потом с благодарным кивком головы принимает сложенный зонт, стряхивая с плаща воображаемые капли.
Роман. Я и не думал, что ты выскочишь меня встречать под дождем, в одном халате!
Анна, снимая с мужчины плащ, прижимаясь к нему. Да я… да я так… так соскучилась! 
Анна обнимает его изо всех сил, они снова целуются. Потом отрываются друг от друга, смотрят куда сесть. Мужчина переворачивает ванну, и она становится большой скамейкой или ложем. Садятся.
Роман. Ты замечательно выглядишь! Просто ослепительная! 
Анна. Это от того, что я люблю тебя! Понимаешь? Я тебя ждала целую неделю. Это так долго! Целая вечность.
Роман. Ты же понимаешь, дорогая, командировки – не я их выдумал. Да и жена два дня не отпускала, дел по дому накопилось ужас сколько.
Анна (насупливаясь). Конечно, я понимаю, сначала все важное, потом уже я…
Роман, поднимая ее подбородок. А капризничать никто моей куколке не разрешал. Господь нас для чего свел? 
Анна (задумывается). А Господь ли? Ты уверен?
Роман. Конечно, уверен. Без тебя мне было бы плохо. Ты же знаешь, моя жена фригидна. То-таль-но фригидна…
Анна. Но, может быть, ты просто…
Роман. Поверь, моя дорогая, я делал все возможное. Моя благоверная повернет ситуацию так, чтобы обойти наши интимные отношения.
Анна (смотрит вбок). Благоверная… Так называешь патриархально. Тебе очень нужен
мир в твоей семье.
Роман. Именно, именно так. Нужен. А для этого ты, дорогая моя, абсолютно необходимое звено.
Анна (вскидывая голову). Звено?..
Роман. Не придирайся к словам! Звено. Объект (морщится от неудачности слова). Часть (чертыхается). Ну в общем, не надо, не надо ловить меня на слове. Ты мне нужна и все! Я, как ты понимаешь, в свою очередь нужен тебе. Без мужчины ты увянешь, станешь чахлой, тусклой (притягивает к себе Анну, гладит ее грудь, целует), потеряешь свое потрясающее обаяние. Ведь нам хорошо вместе (смотрит ей в глаза), скажи, хорошо?
Анна (растаивая в его объятиях). Да, любимый, хорошо. Очень хорошо.
Роман. Как приятно ты меня называешь: любимый.  Ты бесподобная, королева моя. Я тебя люблю. (Покрывает ее лицо и шею поцелуями). Тебе вправду со мной хорошо?
Анна. Да. Очень.
Роман. Как ни с кем другим?
Анна. Да. Если только с мужем было. Раньше. 
Роман (отстраняясь). Вот всегда ты ложку дегтя в бочку меда… Зачем о муже?
Анна (запахивая халатик). А ты зачем о жене?
Роман. Но она же… она же есть! А мужа твоего нет! Где он? Ау? Может, под ванну залез? (Вскакивает, Анна тоже. Мужчина поднимает ванну, заглядывает туда). Что-то не видно. Убежал, что ли?
Анна (отворачивается). Зачем ты так? Это ведь моя больная тема.
Роман (порывисто поворачивает к себе Анну). Ты знаешь, я ревную тебя только к одному человеку – к твоему бывшему мужу! Больше ни к кому. Все твои мужчины в прошлом. А он, вот не знаю, он будто всегда где-то рядом. Не могу отделаться от ощущения, что он будто подглядывает за нами. Или он здесь во всех этих вещах остался? В этой ванной кафель клал. Полочки прибивал, зеркало вешал. 
Анна. Ну да.
Роман (потирая руки, досадливо). Хозяйственный, видно, был мужик. Почему ты его бросила?
Анна. Я не бросала.
Роман. Значит, он?
Анна. И он не бросал. Мы просто расстались. Наше время ушло. Мы чего-то не успели. Чего-то не успели понять, принять, не захотели настроиться друг на друга. Ну сам знаешь, как это бывает.
Роман. Знаю! Ничего я не знаю про это!.. Тебе нужна была свобода?
Анна. Пожалуй.
Роман. А сыну твоему нужен был отец...
Анна. Все это сложно. Может быть, ему отец мешал. Он подавлял его! Слышишь, подавлял! А это очень плохо. Нельзя ни у кого отнимать права на свой взгляд, на свое мнение. Я рада, что мой сын теперь принимает свои решения сам. Я не давлю на него, я ему друг, а уже потом мать.
Роман. Ну-ну-ну, как разгорячилась моя девочка! Не переживай ты так! 
Анна. Какая я тебе девочка? Мне уже 40.
Роман. Все равно ты девчонка, самая настоящая девчонка. И ты очень любишь заниматься… Чем любит заниматься моя девочка? (щекочет Анну под мышками, та взвизгивает, кидается в сторону, хохочет).
Роман. Она любит заниматься любовью. И чтобы девочку немножко наказывали. Надо малышку постегать ремешком, а? 
Анна (смущенно улыбаясь, видно, что ей нравится такая игра). Но сегодня сын дома. Как-то неудобно.
Роман (спохватываясь). Ты не сказала, что он дома. Да. (Смотрит на часы). Ну… и в общем мне… (оглядывается, ища плащ) ну да…
Анна (заметно грустнеет). Ты хочешь сказать, что тебе пора домой? Это из-за того, что сегодня Гошка дома?
Роман. Ну что ты? Совсем по другой причине. Я сказал жене, что на часок по делам, еще  в магазин за фильтрами для пылесоса надо. У нее… (подходит ближе к Анне, которая пытается заигрывать, ненароком развязывает халатик, начинает натирать ноги кремом), у нее вся уборка из-за этого… встала (Учащенно дышит).
Анна (продолжая натираться кремом). А у тебя, милый мой, ничего не..?
Роман (порывисто обнимая Анну). Какая же ты соблазнительница, куколка, королева моя! Ну да, да, ты же знаешь, ты меня вдохновляешь всегда. Да ты и мертвого поднимешь. 
Он опять порывисто целует Анну. Та, удовлетворенно вздыхая, треплет мужчину по волосам, увлекая за собой. Они ложатся на перевернутую ванну, некто подает им простыню и подушку под голову.  Анна и Роман целуются, часто и сладострастно  дышат.
Анна. О, я уже чувствую, любимый. Он вибрирует!..
Роман (с огорчением, отрываясь от Анны). Нет, это вибрирует мой… (Достает из кармана брюк мобильный телефон). Да, да, дорогая. Нет, еще не купил. Почти. Уже подходил к кассе и – (смотрит на Анну) вот, встретил приятеля. Сама знаешь, разговоры о том о сем. Но я уже почти (гладит Анну по бедрам), почти у цели. У кассы, говорю. Нет, я ни к кому не заезжал. Все тут, в одном месте (поворачивается) кручусь. Да, скоро буду. Целую.
Анна (без улыбки, поднимается с поверхности перевернутой ванны). Что ж, отправляйся, не держу.
Роман (укладывая телефон в карман брюк). Перестань дуться, куколка. У нас с тобой есть (смотрит на часы) по крайней мере десять минут.
Анна туго на талии завязывает халат, решительно расстегивает ремень у Романа, вытягивает ремень и хлещет его по заду. Тот отскакивает в сторону.
Роман. Ты что, совсем спятила?
Анна. Нет. Просто поддерживаю игру. Хочу себе доставить неизъяснимое удовольствие! И доставляю. Не все же коту масленица!
Роман (выхватывая из рук Анны ремень). Дура!
Анна. Только что куколкой была. А теперь дура?
Роман. Да, дура. Ни себе, ни людям. (Вдевает ремень, одевает плащ). Мне и так истерик дома хватает. Я в тебе праздник искал. А что нахожу? Проблемы, претензии. Они, эти проблемы, знаешь где у меня? (Показывает на горло ребром ладони). И тут с тобой черт знает что? Я от тебя ласки жду, покорности. Сама знаешь, что женщину украшает. (Берет зонт, который подает ему рука из раздвинувшегося кафеля. Идет к выходу. Анна понуро сидит на краю ванны).
Анна. Женщину украшает губная помада. (Достает из кармана халата губную помаду, оборачивается к зеркалу и красит губы). Неужели ты вот так просто уйдешь?
Роман стоит в дверях. Мнется. Все-таки поворачивается. Анна умоляюще смотрит на него.
Анна. Не уходи. Я буду покорной, я буду тебя слушаться. Мне… так трудно без тебя.
Роман делает шаг навстречу Анне, та бросается ему на грудь, с плачем целует его светлый плащ. 
Роман. Ну-ну, милая моя, не надо так. Все хорошо, все будет хорошо (Роман с трудом отрывает от себя Анну, та в ужасе смотрит на его грудь).
Роман. Что? Что такое?
Анна молча показывает ему на следы помады на плаще.
Роман видит яркие пятна, смотрит на Анну.
Роман. Ты что, специально это сделала?
Анна (отчаянно мотает головой). Нет, конечно, нет. Давай я застираю.
Роман. А как я потом пойду?
Анна. А как ты пойдешь сейчас?
Роман молчит, чертыхается и снимает плащ.
Вместе с Анной они переворачивают ванну, ставят туда тазик, наливают воду. Анна начинает застирывать плащ. Когда она вынимает его, то на лацканах видны жутко расплывшиеся ярко-розовые пятна.
Роман в ужасе смотрит на все это.
Анна. Помада какая-то термоядерная попалась. Польская. Химическая. Въедается сильно. Это чтобы губы не стирались.
Роман. Пока я вижу только, что мой плащ не стирается. 
Анна (извиняющимся тоном). Ну теперь остается его весь выстирать в хорошем порошке. Замочить на некоторое время.
Роман. Ты хоть понимаешь, как ты меня подставила? Жена спросит, где плащ? 
Анна. Да неужели она помнит, в чем ты уходил из дома?
Роман. А как же! Бдит еще как!
Звонит мобильник Романа, он вынимает его из брюк, делая Анне знак не шуметь: подносит палец к губам. Та застывает над ванной с плащом. 
Роман. Да, дорогая. Уже иду домой. Ты знаешь, у меня небольшая неприятность. Я где-то в магазине оставил плащ, и видимо, его украли.
Анна ошарашенно смотрит на плащ в своих руках и включает воду. Роман машет ей рукой, чтобы она прекратила шум. Та выключает воду.
Роман. Какой шум? Так это же дождь, тут с крыши льет. Нет, фильтры я не замочу, у меня же зонтик. О чем ты говоришь, какой женщине я отдал плащ? Нет тут никаких женщин! 
В это время Анна вынимает из карманов плаща предметы: бумажки, проездной, красивую коробочку, нюхает ее, заинтересованно смотрит на Романа. При словах «нет тут никаких женщин» возмущенно смотрит на Романа.
Роман в трубку. Я оставил плащ в кафе – оно там же, в магазине! Мы с приятелем выпили по чашечке кофе, я пошел покупать фильтры – и потом смотрю, плаща как не бывало. Просто как ветром сдуло. Сама знаешь, у нас быстро подхватят то, что плохо лежит. (Анна нюхает коробочку). Ну все, все, хватит деньги тратить, скоро буду. 
Роман, обращаясь к Анне. Что ты не могла постоять тихо, пока я с женой разговаривал?
Анна, улыбаясь. С благоверной. Какая она у тебя любознательная, все-то хочется ей знать в подробностях. Да, а это кому? (Анна протягивает упакованный в цветную бумагу сверточек).
Роман (мрачно). Теперь тебе.
Анна. По запаху чувствую, это дорогие французские духи. Кажется, «Органза»? Угадала? 
Роман. А черт их знает? Разворачивай,  пользуйся!
Анна (разворачивает сверток). Ну точно, угадала, «Органза». (Протягивает духи Роману). Ты нес их другой! Забери, мне не надо!
Роман (стучит по темечку пальцем). Да успокойся. Я нес их Генриетте Павловне – она мне техосмотр бесплатно устроила, жена своими руками мне эту самую «Органзу» положила. Это я после магазина должен был зайти, вручить. Ну считай, тебе повезло. Духи, стало быть, вместе с плащом утянули.
Анна. Нет, ну ты же можешь все равно отнести их своей этой Генриетте…
Роман (покровительственно потрепав Анну за подбородок). Нет, дорогая моя, я решил. И я своих решений не меняю. Пусть эта самая «Органза» у тебя будет. У жены моей, я вспомнил, такие духи есть, и у тебя пусть будут.
Анна (вскидывая обиженно  плечом). Хочешь, чтобы запах у нас был один и тот же?
Роман. Дурочка! Чтобы благоверная не застукала. Женщины ведь хитрые – они запах чужой вмиг определят. А тут не придерешься.
Анна (протягивает духи). Я не возьму.
Роман. Бери.
Анна. Нет!
Роман. А кто обещал быть покорной, слушаться мужчину? Что-то быстро мы свои слова забываем.
Анна вздыхает, покорно кладет духи в карман.
Роман (покровительственно, складывая в карманы брюк записки и проездной). Так-то лучше. Я побежал.
Анна. А что с плащом?
Роман. Стирай, хозяйка. Потом что-нибудь придумаю. Может, объявлю жене, что нашелся где-нибудь в магазине.
Анна. Ну да, предварительно хорошенько выстиранный и поглаженный.
Роман (держит паузу, думает, прикидывает). Ерунда все это. Плащ давно менять надо. Главное, помни, ты у меня самая лучшая, самая хорошая и послушная девочка. Запомнила? И не плачь больше. И ни о чем плохом не думай. А там Господь все уладит. (Он треплет Анну за нос, целует в губы и быстро уходит).
Анна закрывает за ним дверь. Достает из кармана духи, душится, подкрашивает губы перед зеркалом, улыбается сама себе, хмурится.

						Картина третья. 

	На другой стороне сцены ворочается Максим, уснувший под пледом в кресле с книжкой на коленях. Открывает глаза. Поворачивается в сторону ванной, потягивает носом, будто принюхивается. Смотрит на часы,  прислушивается к звукам, доносящимся из ванной. А за занавеской в это время Анна открывает воду и начинает стирать плащ. 
Максим встает, включает телевизор, раздаются звуки музыки, может быть, это группа «Мумий Тролль». Он сначала просто смотрит на экран, потом подходит к шкафу, достает молодежную футболку с ярким рисунком, на голову нахлобучивает бейсболку и начинает повторять ритмичные движения перед экраном, все более и более входя в раж. 
Свет переходит на ту часть сцены, где Анна. Ванна уже перевернута той стороной, в которой можно признать балкон, добавлен поручень. За спиной Анны имитация окна и балконной двери, перед ней протянута леска, не видная зрителям. На леску Анна вешает выстиранный плащ, перед этим встряхнув его в сторону зрительного зала – могут даже лететь брызги. Кто-то из-за спины протягивает ей прищепки, которыми Анна фиксирует плащ, расправляет его. Она стоит, облокотившись о поручень балкона, прислушиваясь к звукам группы «Мумий Тролль». 
Анна (смотрит в зал). Вы знаете, я несчастна. Несчастна. Вы не верите мне? А это так. Когда-то раньше я была счастливой. Я привыкла, наверное, быть счастливой. Нет, ну вот некоторые, да что там, многие говорят, что счастье быстротечно и нельзя быть долго счастливой – привыкаешь, не осознаешь, что счастлив. И что только острые миги счастья есть, а в остальном… А я раньше подолгу счастье ощущала. Правда. А вот теперь чувствую, что нет, счастье как-то мимо проходит. Зацеплю его краешком, подержу в руке и выпускаю куда-то в мир. Оно летит (показывает прощальный жест рукой) от меня… подальше. (Молчит). Меня что-то не устраивает. Да что там, меня многое не устраивает. Нет, ну у меня есть сын, я его очень люблю. Гошка сейчас на первом курсе университета. Чего только стоило мне, чтобы он поступил. Год себе ничего не покупала, только репетиторам отдавала. Отец-то ему, хоть и на соседней улице живет, не слишком разбежался помогать. Они сегодня такие, мужчины, пошли! (Машет рукой). Но ведь согласитесь, такая женщина, как я, не может жить только заботами о ребенке. (Кокетливо поправляет на себе халатик). Я хочу любви – страстной, постоянной (загибает пальцы), надежной, взаимной, достойной, верной. Уф-ф! Я, конечно, понимаю, что такого не бывает. Вспрыгивает на край ванны, болтает ногами. Но ведь так хочется! Нет, ну как вы поняли, любимый у меня есть – вы его только что видели. Я всегда очень тщательно готовлюсь к нашим встречам. И счастлива, когда нахожусь в ожидании ее – ну вот-вот он на пороге появится. Но уже при самой этой встрече заранее проигрываю наше скорое расставание, и даже практически не успеваю зафиксировать счастье. Все, ушло, адью. А мой любимый ждет от меня праздника. Я его сначала создаю, а потом сама же и порчу. И ничего с собой не могу поделать. Как представлю, что там, в другом районе города в похожей на мою квартиру его ждет жена или как это еще, благоверная, так очень неприятно делается, и не могу я радоваться тем крохам, которые мне достаются. Мне его мама даже говорит: «Анечка, детка, вы радуйтесь, что хотя бы несколько часов в неделю вы вместе, у других женщин и этого нет». Противная старуха – она что, разве обо мне думает – это она о сыночке своем великовозрастном печется: чтоб у него и в доме тихо-мирно было, и с любовницей все улажено. (Достает духи, опять душится). Нет, я в общем рада, что в свои 40 выгляжу на 34 и вполне гожусь на роль любовницы. Но почему лишь урывками, прячась, чуть ли не в ванной (оглядывает дно балкона-ванной) приходится встречаться? Ну скажите, разве лишь этого я достойна? (обращается к залу). Как вы считаете, эй, мужчина в пятом ряду, я достойна большего? Ну вот, мужчина считает, что достойна, он кивнул мне. (Машет мужчине рукой, улыбается, показывает плечико, потом спохватывается .Перебирает пальцами по поручню). Так почему я вообще тут сижу и ничего не предпринимаю? (Анна спрыгивает с края ванны, смотрит вниз с «балкона», оглядывается по сторонам, кого-то пытается найти в зале). Говорят, мысль материальна, надо только очень-очень захотеть. Хочу молодого и неженатого! Немедленно, сейчас. Пусть явится ко мне под балкон. (Анна закрывает глаза, считает «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Приоткрывает один глаз). Еще не идет? (Смотрит на кого-то из зрителей). Это… случайно не вы? Ах еще нет, не исполнилось. Нет-нет, я не тороплюсь, я готова ждать, буду дальше считать… Восемь, девять, десять…
Сзади, как бы из квартиры, появляется молодой человек в футболке и бейсболке, стучит в окно, выходящее на балкон. Анна открывает глаза, оборачивается.
Гена. Я могу составить вам компанию, Анна Владимировна?
Анна (нетерпеливо). Я занята.
Гена. Ну извините, пожалуйста… Но… я бы вам не помешал, просто хотел рядом  постоять. Подышать воздухом, как вы.
Анна (спохватывается). Господи, кто вы? Откуда?
Гена. Так можно выйти к вам?
Анна (обращается к залу). Неужели сработало? Так быстро? Чудеса! (Поправляет халатик, смотрит на молодого человека, говорит кокетливо). Ну выходите!  
Гена (выходит на балкон, улыбается). Меня зовут Гена.
Анна. А меня Аня.
Гена целует руку Анне. 
Гена. И что, можно на «ты»?
Анна. Ну да, отчего же нет! 
Гена. Это клево.
Анна. Гена, а у вас, то есть, у тебя есть сигаретка?
Гена. Конечно! (Подносит сигарету Анне, достает зажигалку. Анна закуривает, смотрит с интересом на Гену). 
Анна. А ты кто вообще?
Гена. Я студент. Третий курс, на факультете менеджмента учусь.
Анна. Модная теперь специальность. 
Гена. Да, перспективная.
Анна. А как ты, Гена, здесь, у меня на балконе оказался? 
Гена. Я к вашему, ну то есть, к твоему сыну в гости зашел.
Анна оторопело смотрит на Гену, закашливается, поспешно тушит сигарету, поправляет ворот халатика.
Гена. Да что ты, Ань, не тушуйся, будь проще. Мне Гошка говорил, что мать у него просто супер, демократка, своя в доску, я даже не верил. А теперь вижу, точно, просто зашибись, такая ты (тянется к Анне губами), такая ты сексуальная!
Анна (отстраняясь). Ты, ты что, Гена, обкурился совсем, что ли? 
Гена. Не-а. Только плана чуть-чуть. У меня, кстати, есть, попробуешь?
Анна. Я никогда не пробовала.
Гена. Так давай! (Хлопает себя по бокам). Словишь кайф! Станешь совсем как ребенок!
Анна. А что, Гошка тоже курит? Он мне ничего не говорил.
Гена. Да что там, ну иногда, как все. Не страшно. Больше вони кругом создают. Это ж не кокаин, не героин! Ну что, Анют, давай, одну!
Анна медлит, потом согласно кивает. Гена достает трубку. Громче доносятся звуки группы «Мумий Тролль». Молодой человек набивает трубку травкой, протягивает Анне. 
Гена. Вот так берешь, зажимаешь и тянешь в себя. Давай, смелей!
Музыка звучит очень громко. Анна затягивается. Потом еще. Улыбается, чуть-чуть покачивается, смотрит на Гену.
Музыка звучит тише. 
Анна. Не знаю, ничего такого.
Гена. Тогда еще разок. 
Опять протягивает трубку Анне. Та затягивается. Опять звучит громко музыка. Анна отдает трубку, смеется, ей хорошо. Гена тоже смеется. Музыка становится тише.
Гена. Ну вот, видишь, тебе хорошо. Хорошо ведь?
Анна. Да, хорошо! Я просто… просто чувствую себя замечательно! 
Гена. Ну! А ты боялась.
Анна. Я… я только не понимаю, почему ты со мной стоишь, тебе что, со мной интересно, что ли? Почему не с Гошкой?
Гена. Так к нему девушка пришла, он попросил меня пока вас, ну то есть тебя, разыскать, может, поболтать с тобой о том, о сем. На балконе постоять. Я сначала не хотел, боялся. А тут такая клевая девушка оказалась (тянется к Анне губами).
Анна (смеется, отстраняясь). Ты посмотри, какой смелый! Я думала, у Гошки друзья по… поскромнее. А тут такой мачо! (Смеется). Все нормы морали с таким Геной забудешь!
Гена. А что такое мораль? Я, честно говоря, не знаю. Вы, то есть ты, ее всегда соблюдаешь?
Анна (вдруг грустнеет, перестает улыбаться, смотрит вниз с балкона). Пожалуй, что нет. Какой из меня пример молодежи!
Гена. А я так думаю, что гораздо хуже, когда человек свои желания вглубь загоняет. Ханжество это какое-то. Смотрю на своих предков – тоска берет! Мне иногда кажется, они друг друга ненавидят. А ведь живут, не расходятся. Отец козыряет, это я сколько раз слышал от него, что он матери ни разу в жизни не изменил. Да лучше б изменил, и не раз! Только бы не таким брюзгой, таким… занудой был! Я ведь знаю, он бы рад был погулять от матери, он мужик видный…
Анна. Похож на тебя?
Гена. Нет, на себя. А ведь не позволял себе приключений. Честный. И мать мучил, потому что приелась она ему, до печенок достала. И разговоры дома об одном и том же. Об одном и том же. Засолка, прополка, поливка. Меня пытались втянуть, когда я еще в школе учился – просто силком сажали в машину и везли на огород. А я лопату специально подпиливал, чтобы черенок ломался, и тяпку тоже портил. Они сначала не понимали, что происходит, а когда дошло, они меня вдвоем излупили что есть мочи – отец вожжами, мать ремнем. Уроды несчастные. Это был мой последний заезд на их злосчастную дачу. С тех пор я ненавижу есть соленые огурцы и помидоры. И варенье не ем. Я на днях устроился на работу и уже нашел комнату, которую буду снимать. Я скоро уеду от них – не могу больше их видеть, не хочу знать их вовсе.
Анна (гладит парня по голове). Бедный мальчик.
Гена (останавливая ее руку). Ты не представляешь себе, насколько ты отличаешься от моей матери. Я завидую Гошке, я завидую ему. У него такая мать! Честное слово, ты, наверное, лучшая мать на свете. Я бы, я бы… женился на тебе – если бы не…
Анна (с откровенным интересом). Если бы что? Не возраст?
Гена. Ну как-то. Все-таки мать друга. Нет, я просто не смог бы тебе дать то, чего ты заслуживаешь. Ты шикарная женщина, ты просто даже не знаешь себе настоящей цены. Тебе в «Мерседесе» ездить, шубы менять как перчатки. И рядом очень крутой, очень серьезный мен! Только так, только так, Ань! Не вру, не умею. Поверь, только так!
Анна (придвигаясь к Гене). Ладно, постараюсь учесть. Но одно мое желание… исполнишь?
Гена. Что, Гошке не говорить, что мы тут так с тобой… разговорились?.. Конечно, не скажу. Сам не думал – понесло, располагаешь, легко с тобой. (Задыхается от волнения). Ты какая-то удивительная.
Анна. Ну так и ты меня удиви.
Гена. Чем?
Анна. Только потом никому.
Гена. Угу.
Анна. Поцелуй меня сильно-сильно. По-настоящему. Чтоб пробило до мозгов. Сможешь, мачо?
Гена. Постараюсь.
Гена берет Анну за плечи и целуется с ней долгим поцелуем, слышатся их постанывания, чувствуется, как желание их разгорается.

					Картина четвертая.

	Музыки нет. Тишина. Внезапно громко звонит телефонный звонок. Свет перемещается в другую часть сцены, где спиной к нам дремлет в кресле Иван. Телефон звонит. Иван не берет трубку. Еще и еще звонки. Наконец он поднимает трубку.
Женский голос в трубке. Максимушка, сынок, я знаю, это ты. Почему ты перестал мне звонить? Почему забыл меня? Я же волнуюсь, как ты, я плачу каждый день. Ты уехал и даже ничего не сообщил. Мне твой приятель телефон дал. Я болею, плохо мне. И отец хворает. Ну почему ты уехал от нас, почему ничего не даешь о себе знать… (Слышится плач. Максим медленно кладет трубку на рычаг).
Свет перемещается на другую часть сцены. Это уже не балкон, а комната, ванная стоит вертикально, и Анна там стоит в объятиях Гены, он жадно целует ее в шею, подхватывает на руки, кружит. Громко звучит музыка. Внезапно музыка смолкает, и слышен звонок телефона. Из стены высовывается рука и протягивает телефонную трубку. Анна будто опомнившись, освобождается от объятий Гены, говорит кому-то невидимому «спасибо» и берет трубку. Гена заходит в ванну и стоит там, только мимикой показывая свою реакцию на разговор Анны с мужчиной по телефону.
Голос в трубке. Алло, алло! Это Анна?
Анна. Да, это я.
Голос в трубке. А это Мирон. Мирон, помните меня, Анечка? 
Анна. М-мм, не очень. Какой Мирон?
Голос в трубке. Я фермер. Демократ, я к вам приходил как-то на службу, помните, медом угощал. Я о вас вспоминаю каждый день. Не удержался вот, позвонил. 
Анна. А, да-да. Конечно, я вспомнила. (Радостно улыбается). Я тоже о вас думала. Вы такой необычный человек, у вас столько идей.
Голос в трубке. Я приехал из деревни на три дня в город. Работаю, президенту письмо пишу, статью в газету про то, как жизнь нашу обустроить. Но вот мыслями все время к вам возвращаюсь. Так хочется с вами повидаться. Запали вы мне в душу, Анечка. 
Анна. Ну, даже и не знаю что сказать…
Голос в трубке. А чего тут говорить. Берите такси и приезжайте ко мне. Я ужин приготовил.
Анна. Сами?
Голос в трубке. Я все сам делаю. Так что, записываете адрес?
Анна просит Гену подать ему ручку и бумагу, тот выходит из ванны, приносит ей, подает. Берет из руки трубку, кладет на верх стоящей ванны, обнимает Анну, целует легко в губы и направляется к выходу.
Анна (прижимает палец к губам). Храни нашу тайну. (Подмигивает). 
Гена уходит, помахивая снятой с головы бейсболкой.
Анна (берет трубку). Записываю, да. Проспект 60 лет СССР, дом 6, квартира… Да, записала.
Голос в трубке. Такси я оплачу, не беспокойтесь. Главное, вы приезжайте. Мы просто посидим, поговорим о жизни. Мне кажется, это нужно не только мне, но и вам тоже. Я не ошибаюсь, Анечка?
Анна. Не ошибаетесь, да, Мирон. Мне очень нужно поговорить. Мне нужен совет, Мирон. Вы мудрый человек, вы можете мне подсказать.
Голос в трубке. Ну я рад, что вы так быстро откликнулись. Вы тоже поймете меня. Мне сейчас тяжело. Мне очень тяжело. Два месяца назад я похоронил мать. И особенно хочется общения с теплым человеком. А вы теплый человек, я знаю. Очень хороший человек, очень добрая женщина.
Анна. Не хвалите меня, я зазнаюсь.
Голос в трубке. Вам это не грозит, Анна.
Анна. Я уже одеваюсь…
Она кладет трубку. Смотрит кругом, встряхивает головой, будто старается сбросить с себя наваждение. Входит в стоящую ванну, обхватив свои плечи руками и долго смотрит в зрительный зал. Молча, очень серьезно, будто пытаясь у всех смотрящих на нее найти ответ на вопрос, как ей жить дальше. Достает из кармана губную помаду и уверенным жестом подкрашивает губы, не глядя в зеркало.

					Картина пятая.

	Другая часть сцены. Также спиной к зрителям в кресле-качалке сидит Максим, закутанный в плед. Видно, что он читает книжку. (Это может быть рабочий сцены, к нам мужчина не поворачивается лицом). Появляется Мирон – на нем клетчатая рубашка, коричневые брюки, бородка. Оглядывается, видит в качалке Максима. 
Мирон. Не помешаю?
Максим качает головой, показывая тем самым, что нет, не помешает. Мирон лихо отодвигает кресло с Максимом в дальний угол, но зрителям его все же видно. Опять оглядывается. Замечает картину Уорхолла, переворачивает ее обратной стороной, а там пейзаж – что-то типа Васнецова «Мишки в лесу». Подходит к холодильнику, выкладывает  оттуда миски, кастрюли, банку с огурцами, мед, бутылку спиртного. Напевает что-то себе под нос. Засучивает рукава. Моет яблоки под краном, выкладывает их в глубокую тарелку. В его движениях смесь крестьянина и человека интеллектуального труда. На столе кипа газет, он берет сверху газету, разворачивает, погружается в чтение, чертыхается.
Мирон. Нет, ну это ж надо – в Думе тормозят закон о воинской службе. Неужели непонятно, что она должна быть альтернативной? Их бы сынов в казармы – на построения, на стрельбища,  на скудный паек. И к дедам,  к дедам в руки! Вот бы они узнали, вот бы слез пролили!... Сыночки-то их привыкли сигары курить, на Вольво разъезжать. Нет, ну что это за цинизм такой, о патриотизме еще рассуждают – рыла наели, разжирели на деньгах  народных. Им бы поработать, как я, на земле: оценили бы свой кусок осетрины. (Обращается к зрительному залу). Что, разве я не прав? (Смотрит на сидящего мужчину в кресле-качалке). Может, вы мне что-то на это возразите?
Мужчина в качалке. Не читайте советских газет перед обедом.
Мирон. Да, не читать газет… (задумывается). Нет, ну постойте, как же не читать? (Произносит очень серьезно, убежденно, горячо). А кто же Россию спасет? Не-ет, равнодушными оставаться нельзя. Кто-то обязан быть патриотом. А иначе Запад нас задавит, поработит и психологически, и финансово. Кто-то должен сдерживать этот натиск! (Смотрит на часы). Вся жизнь в борьбе. Ни на минуту расслабиться нельзя…
Мирон ставит на стол фужеры, расставляет тарелки с голубой каемочкой. Звонит звонок. Мирон идет открывать дверь. Входит Анна – в черном коротком, до колен платье, в маленькой белой с черным шляпке, в изящных туфельках, с белой сумочкой и белыми бусами. Она очень элегантна, причесана, умело накрашена. Выглядит молодо и озорно. Мирон выступает явно контрастом в своей клетчатой рубашке. Но он подтягивается, собирается и весьма галантно провожает Анну присесть. Спохватывается, целует руку. 
Мирон. Вы так… (подбирает слово)… об-во-ро-жи-тель-ны! Время, Аннушка, работает на вас! Просто уникальная женщина!
Анна (улыбается). И вы почти не изменились.
Мирон. Да нет, нет. Борода уже седая. А… вы быстро нашли дом?
Анна. Так ведь на такси.
Мирон. Сколько я вам должен?
Анна (загораживается рукой). Ничего не должны. Какие счеты? Ваш удивительный мед меня весь год лечил.
Мирон. Господи, сколько же времени мы не виделись? Года два, больше?
Анна. Два с половиной. Но я о вас не забыла. Бывали минуты, всплывал ваш образ.
Мирон (садясь рядом на диван). А я очень, очень часто вас вспоминал. Но… но почему вы обо мне помнили? Я был почти уверен, что начисто выпал из… из вашей головы.
Анна (улыбается). Да, всего несколько наших встреч, общение по поводу ваших фермерских дел. Но вы меня… чем-то здорово подкупили.
Мирон. Наверное, своей неистовостью. Я же демократ до мозга костей. Вы помните, как я Ельцина защищал. Но он предал наше дело, я так разочарован, Анна, вы не представляете себе! 
Анна (улыбается). А где же ваши дети? Где жена? Или вы в разводе?
Мирон. Ну, вы же знаете, Аннушка, характер у меня непростой. Чтобы жить рядом со мной, необходимо разделять мои взгляды. А взгляды мои, как я уже сказал, неистовые, непримиримые. Я не человек компромиссов. Так что жена устала от меня. Нет, мы не в разводе, но живем вместе ради детей. У нас ведь четыре сына. Один в городе, учится. А трое с нами, на ферме. И жена там же. В городскую квартиру я наведываюсь пару раз в месяц. Вот компьютер купил, статьи пишу в газеты, за правду борюсь. Звонки в Москву у меня здесь, переписка электронная. Вся интеллектуальная часть – в городе. А когда к земле выезжаю – там, как папа Карло, пашу. Но мысли все здесь (тычет в газету), как беспредел этот остановить. Послезавтра на съезде нашей партии в Москве выступаю. Этим, Аннушка, держусь. 
Берет Анну за руку, та мягко отстраняется, убирает руку. Возникает тишина.
Мирон (опомнившись, встает, идет к столу). Я вас ужином обещал кормить! И кормить, и поить! Как вы насчет крепенького? (Наливает в бокал из бутылки настойку). Со зверобоем, с  мятой, душицей настоечка. Сам делал (подносит ей бокал).
Анна (встает). А себе?
Мирон. Конечно. И себе. (Наливает себе совсем чуть-чуть). Давайте за вас, за вашу красоту неувядаемую и за счастье…
Чокаются, выпивают. Мирон свой бокал не допивает. Анна опорожняет сразу.
Мирон. Пожалуйста, вот капустка соленая, с клюквой. Сегодня дождь. Надо греться. А чтобы не простыть, витамин С потреблять. В капусте его полно. И в настойке витаминов уйма! (Наливает, подносит Анне бокал). 
Анна берет бокал, задумчиво смотрит на него. Мирон слегка подталкивает ее руку, Анна выпивает. Мирон, подняв свой бокал, делает лишь маленький глоток. Услужливо подает Анне огурчик.
Мирон. Попробуйте, это я тоже сам. Солил.
Анна (ест, кивает). Вкусно, угу. А почему вы не пьете?
Мирон. Вы на меня, Аннушка, не обращайте внимания. Я успею. Я потом. Я вот на вас любоваться буду. Какая же вы чудесная. Какая добрая, что взяли и согласились – приехали!
Анна, смущаясь. Ну да, на ночь глядя прикатила к мужчине. 
Мирон (хлопает себя по лбу). Что же о рыбе забыл. Сейчас, сейчас! (Открывает холодильник, достает тарелку, ставит ее перед Анной). Карп, зеркальный, заливной. С утра сделал.
Анна (пораженная). Сами? Нет, ну мне неудобно. Вы столько всего наготовили! Неужели все ради меня?
Мирон. Наверное, ради вас. Честно сказать, еще утром я не знал, что позвоню вам. Хотел, думал. Потом боялся, вдруг вы… замуж уже вышли. А?.. Аннушка? Не вышли замуж? (берет ее руку).
Анна. Нет, не вышла. 
Мирон. И что, бывший муж не собирается возвращаться?
Анна, отнимая руку. Нет, у него новая семья… Давайте о чем-нибудь другом поговорим. Вы вот о маме своей обмолвились по телефону.
Мирон (отходит, наливает себе и Анне в бокалы настойку). Да, потерял я маму. Она уже очень старенькая была, болела сильно. Но я почему-то думал, ну почему я так думал? – что она еще долго-долго вот так будет хворать, но также долго будет жить на этом свете. Что я смогу к любую минуту приехать к ней, наколоть ей дров, крышу починить или печку подправить. И за руку ее подержать. Она была такой сильной, хотя и такой слабой, хрупкой, маленькой. Десять детей родила, шестерых схоронила, на войне погибли трое… А тут приехал – а она лежит себе тихо в своей кроватке. И не дышит. А в комнате так чисто, прибрано, даже чайник и бублики на столе в вазе – будто ждала, когда я наведаюсь… 
Мирон отворачивается, можно понять, что он вытирает рукавом слезы.
Анна смотрит в пол, Мирон поворачивается к ней.
Мирон. Мне без мамы моей пусто, тяжело, я будто теперь через раз дышу. Но вам этого пока не понять. Не понять, Аннушка.
Анна молчит, сочувственно смотрит на Мирона.
Мирон. Я, можно сказать, ради таких стариков, как моя мать, а они столько горя и страданий в жизни своей познали, борюсь с чиновниками. Когда они на деревню нашу вымирающую внимание обратят? Люди забыты. Старухи в трухлявых лачугах остались никому не нужные. Хлеба не могут купить – негде. Проводку электрическую месяцами никто не чинит – а зачем, действительно? При лучине старухи жили, без телевизоров – ну и сейчас проживут! А помрут – так что же, царство им небесное. Россия как была темной, такой и останется, если…
Анна. Чем я могу помочь? Я, я не знаю… Может, вам все же одному побыть надо? Как-то мне неловко… Я вот еще посижу с полчасика, и поеду. Ладно?.. Мне на работу завтра рано.
Мирон. Нет, нет, Аннушка! Никуда я вас не отпущу. Мы сейчас еще медовуху попробуем. Вы уж великодушно простите меня, наверное, надо было высказаться. И именно вам. Вы вот даже просто молчите, а я чувствую, что ваша душа откликается, и мне легче. От вас какая-то энергия исходит. Что-то такое волшебное, дивное. Можно мне вас поцеловать? Нет-нет, только в щеку, я не претендую. 
Мирон подходит к ней, целует в щеку, потом внезапно заключает ее в объятия.
Анна, вырываясь. Ну что вы, что вы делаете?
Мирон, не отпуская. Я вас ни к чему не неволю. Я на вас не посягну. У меня тут много комнат – вы ляжете, где захотите. Но я прошу, умоляю вас, не уезжайте. (Приникает, как ребенок, к ее груди и будто всхлипывает). Анна в растерянности гладит его по волосам, видно, что делает это только из жалости.
Анна. Вы, вы такой большой, сильный, а сейчас, как ребенок.
Мирон громко всхлипывает. Каждый день, каждый день, ночами я думаю о том, что же надо сделать, чтобы Россия стала жить лучше, чтобы чиновники перестали брать взятки. Я, демократ, вдруг начинаю задумываться о том, что, наверное, лучше бы царь-батюшка правил, так для менталитета народа нашего лучше б было. Монархия, Аннушка, нужна, монархия. Что вы об этом думаете?
Анна. Я не знаю. Мне… мне тоже многое не нравится. Но я не знаю, что делать. И что от моего мнения зависит?
Мирон (с жаром). Зависит, голубушка, еще как зависит! Если бы мы ушли от равнодушия, если бы возродили наш патриотизм – тогда бы и толк был. Идея национальная нужна, российская! Но какая? Кто ее родит? Кто эту национальную идею внедрит в сознание? Церковь не справляется. Так ведь?
Анна оглядывается, ежится.
Мирон. Ох, ну ладно, заговорил я вас. Простите великодушно. Медовуху ведь обещал. Вы вот дрожите, надо вам согреться. Сейчас я вам крепенького (наливает в бокал). А ножки надо растереть. (Снимает с Анны туфли и массирует ей ступни, сидя перед ней на корточках). Ах, милая Анна, знали бы вы, как мне не хватает доброго сердца! Если бы, если бы вы только захотели, если бы согласились – изредка, ну раз в неделю, ну или раз в две недели – уделить мне день, даже не прошу день, хотя бы вечер, ночь – пусть бы даже в другой комнате бы вы спали – я был бы так вам благодарен.
Анна часто дышит, видно, что ей приятны прикосновения его рук. Она выпивает бокал, закусывает чем-то из тарелки. Она гладит его волосы, и он приподнимается перед ней, встает на колени и кладет голову ей на колени, обхватив ее руками. Так они и сидят, чуть-чуть раскачиваясь из стороны в сторону.
Мирон. Вы ведь тоже одиноки, Анна. Я вижу это по вашим глазам. Ведь так?
Анна (с сомнением в голосе). Да.
Мирон. Почему бы не попробовать нам начать отношения? Я одержимый, я знаю. Но вам ведь простое, доступное, примитивное и не нужно.
Анна. Знаете, Мирон, а два года назад, когда вы, в защитном рыбацком плаще, в сапогах к нам в контору пришли, сели, расположились, как хозяин,  – я очень вами любовалась. И ждала, когда приедете еще. И вы пришли. Меду мне принесли. Трехлитровую банку! Щедро, щедро! С чего бы это? – подумала я. И стала вас дальше ждать. Вы мне даже снились. А вы как-то мельком разок заскочили, и все. Больше не появлялись. Почему, Мирон?
Мирон. Наверное, работа, работа засосала. Но неужели я все-таки прав? Я прав! Я чувствовал, что хоть немного, но понравился вам. Какая-то ведь искра мелькнула, да, Аннушка?
Анна. Вы настоящий. Это так подкупает. Я так устала от игры, от раздвоенности. Я не знаю, как отнестись к вашему предложению. Сегодня я к этому не готова.
Мирон, горячо. Не надо, не надо ждать завтра. Сегодня, все надо сегодня. Вот я тогда не воспринял ваш импульс, не пришел еще раз, чтобы вот так, как сейчас (Мирон поднимается с колен, поднимает Анну со стула), как сейчас, обнять вас, сказать вам, что вы нужны мне, как воздух, как солнце, как что-то, что способно дать мне силы дальше жить. Я хочу вас любить, Анна! Позвольте мне это, я прошу вас! Мне кажется, мы можем быть счастливы вместе!
Анна. Как странно. Сейчас я боюсь на что-либо решиться. Хотя кто мне может что-то запретить? А тогда, тогда я готова была броситься вам на шею и целовать вас, и я даже тогда, два года назад, могла бы признаться в любви к вам…
Мирон. Так что же мешает сейчас вам это сделать?
Анна. Ну… ну… во-первых, я сейчас не одна, как было это раньше.
Мирон. Но вы же сказали, что мужа нет, и не претендует…
Анна (чуть насмешливо). Мирон, дорогой, ну не думаете ли вы, что я уже больше никого не могу заинтересовать? Мужчин, причем весьма и весьма голодных, много вокруг бегает. Вот один такой забежал. И остался.
Мирон. Это серьезные отношения?
Анна. По крайней мере, мы друг в друге нуждаемся. Наверняка, в моем мобильном телефоне сейчас набралось пяток смс-ок от него.
Мирон. Я не знаю, что это такое. Но тогда почему если у вас есть любимый мужчина, то сейчас вы со мной?
Анна. Жизнь зла, полюбишь и… Все очень и очень банально. Он женат. Мы видимся урывками, а чтобы заняться сексом, нам порой приходится удаляться в ванну. Просто больше бывает негде.
Мирон. Но ведь он не может в таком случае претендовать на вас безраздельно?
Анна. А вы не знаете мужчин? Сам он с женой, но ты, дорогуша, будь только моей. И ничьей другой. А то… весь праздник испортишь (Анна отворачивается, кусает губу, чуть не плача).
Мирон. Ничего страшного не произойдет, если кусочек внимания вы, Аннушка, уделите другому мужчине.
Анна (резко поворачивает голову к Мирону). Мирон, Мирон! (Смеется ему в лицо). Господи, но я же думала, вы настоящий! Вы – такой идейный, вы человек думающий и при этом работящий, фермер, демократ, черт побери, патриот, бес вас забери…
Мирон. Не гневите, не гневите Бога…
Анна (продолжает) …а вы такой же, как и все! Если не удается забрать все, так хоть кусочек пусть перепадет? Вы согласны меня делить с кем-то? Спать со мной в городе, а в деревне с женой детей воспитывать? А я должна для своего любовника придумывать причины, почему я вечером ему не отвечала на телефонные звонки. А он в свою очередь будет срывать зло на жене, которая, конечно же, подозревает его в измене, просто еще доказательств не нашла. Но найдет! Найдет! А он - вывернется! Вывернется. И вы вывернетесь перед женой. Она же так далеко. А я всюду буду отдушиной. А потом возвращаться к себе домой и плакать в подушку. 
Анна со злостью хватает подушку с дивана и швыряет ее в угол комнаты, попадает ею в сидящего в кресле-качалке Ивана, тот поднимает ее, вертит перед собой и кладет под голову, опять засыпая.
Анна садится на диван, сдавливает виски руками. Мне все надоело, все надоело! Быть отдушиной, быть праздником. А кто-нибудь спросит, что мне надо? Что надо мне?
Мирон. Аннушка, не стоит так расстраиваться. Я перед вами ни в чем не провинился. Со всей душой... Уж как могу,.. так свою любовь и выражаю. Если, конечно, вам в напряг, я не настаиваю, не держу. Пожалуйста, дорога не закрыта. Если хотите, провожу вас, такси оплачу… Только не надо так переживать. Я же не думал, честное слово, не думал, что так вас заденет…
Анна смотрит на Мирона. Взгляд ее от затравленного меняется к более уверенному, потом становится более спокойным и заинтересованным.
Анна. А вы, вы готовы были бы уйти от жены, если бы, ну если б… у нас с вами действительно,.. действительно любовь случилась?..
Мирон. Не буду врать, Аня. Не знаю. Скажу одно. Женщины у меня не было уже два года. Физически не было. Просто с кем-то – я не могу, это не в моем характере. А вот вы… действуете на меня, как магнит. Я… я чувствую себя рядом с вами мужчиной, несмотря на мои пятьдесят. Просто молодой какой-то становлюсь. (Смотрит куда-то вниз). Так вот чувствую У меня появляется азарт охотника. Вот это я знаю. А что уж дальше будет, кто же это скажет? Не ввязавшись в драку…
Анна (благосклонно, кокетливо, решившись на что-то). Не… не знаю, как начать. В общем, (берет его руку и прикладывает ее к своему сердцу), чувствуете?..
Мирон. Что?
Анна. Ну слышите, как оно бьется?
Мирон. Угу, ну!
Анна. Оно чего-то ждет. Я отдаюсь в ваши руки. Делайте, что хотите… 
Анна повисает в объятиях Мирона, и тот, волоча ее ближе к дивану, укладывает ее туда, нашаривает кнопку торшера и выключает свет.

						Картина шестая.

	Свет показывает сидящего в кресле-качалке к залу спиной Максима. Он смотрит телевизор, зрители видят на большом киноэкране любовные сцены – откровенную эротику. Вздохи, объятия, стоны. Тела сплетаются друг с другом – все это длится пару минут. Максим закуривает, качается, перекидывает ногу на ногу. Звонит телефон. Максим долго не берет трубку. На экране мелькают тела. Телефон звонит снова, Максим берет трубку.
Максим. Да.
Женский голос в трубке. Что с тобой происходит, Максик? Что? Мы с отцом не видели тебя больше года. Я случайно узнала, где ты… Почему ты уехал, Максим? Что мы тебе плохого?..
Максим кладет трубку. Экран гаснет. Максим встает с кресла и уходит прочь.
Свет показывает лежащих под покрывалом Мирона и Анну. Мирон обнимает Анну.
Мирон. Ты чудо, ты прелесть, ты мое счастье, Аннушка. Никому тебя не отдам.
Анна (смеется). Ну уж в ванную-то отпусти. Я хочу немного освежиться. Я вся потная.
Встает, заворачивается в покрывало и идет к ванной.
Мирон  (вдогонку). Тебе придется взять тазик, солнышко!
Анна. Это еще зачем?
Мирон. В ванной огурцы замочены, солить собрался.
Анна садится на край ванны. Удивленно смотрит вниз, запускает руку в ванну и достает оттуда огурец, рассматривает его, начинает грызть.
Мирон, с дивана. Тебе помочь, родная?
Анна (прожевывая огурец). Нет, спасибо, я сама вполне справлюсь. (Огрызком огурца натирает себе лицо, смотрится в зеркало, поправляет волосы, обращается к своему отражению). Вот куда тебя занесло, Анюта. До чего же ты докатилась, девушка? И совесть не мучает? Нет! Почти нет. Роману придется что-нибудь соврать. А с этим (смотрит в сторону Мирона) встречаться не буду. Он даже ни разу не поинтересовался, был ли у меня оргазм? Нет, ну это разве нормально? (Обращается к мужчине в пятом ряду). Вы думаете, я слишком вульгарна? Но сегодня вещи ведь своими именами называют. Даже в учебниках по сексуальному воспитанию детей это слово много раз употребили. Ну так вот я его не получила ни разу за всю эту долгую-долгую, беспросветную ночь. Нет, ну что вы в самом деле, не смущайтесь. Мы уж тут с вами откровенно, все, так сказать, свои… Теперь я и Мирону своя, родная, теперь я солнышко!.. Да никакой он не настоящий. Нет! Настоящие у него только огурцы. 
Анна достает из ванны еще один огурец и грызет его.
Мирон (зовет с дивана). Ну когда же ты придешь, солнышко?
Анна (доедая огурец). Сей-час! (Брызгает на лицо водой, смачивает подмышки, вытирается полотенцем, выходит к Мирону).
Мирон. Наконец-то!   
Анна подходит, садится на край дивана, целует Мирона в лоб, гладит его по голове.
Анна. Спасибо тебе за все, Мирон. За эту ночь я кое-что поняла о себе. Мне пора.
Мирон. Куда же так рано?
Анна. Домой – привести себя в порядок. Еще на работу бы появиться...
Мирон (надевая халат). Я провожу тебя.
Анна (уходит от дивана легкой танцующей походкой, она в покрывале). Не стоит, Мироша. Тебе еще письмо президенту писать. Ты знаешь, я тоже пришла к выводу: неправильно мы живем! Совсем неправильно! Мы разучились лю-бить! Можешь такую приписочку от меня сделать в письме? От российской гражданки Анны, сорока лет от роду. Она считает, что мы все, ну ладно, не все, но оч-чень многие, разучились любить! Мнение мое такое, особенное, куда-нибудь постскриптум? Ага? Присобачь! Пусть президент задумается. Может, в Думе там какой закон введут: чтоб мужики своих жен любили, а те тоже их чтоб любили? И никто никому не врал! Может, это и будет нашей национальной идеей, а Мироша?
	Мирон сидит на краю дивана, смотрит на Анну, потом опускает голову и покачивает ею. Анна танцует свой танец, уже молча. Музыка звучит все громче и громче.
                                            Занавес.

		                         Действие второе.
		          		Картина седьмая.

	В ванной сидят Анна и Роман – друг против друга, как в лодке. Анна пилочкой обрабатывает ногти, Роман читает газету. Анна смотрит в зал, обращается к зрителям.
Анна. Вы когда-нибудь принимали ванну (кивает на Романа) с любимым?
Роман отводит в сторону газету, смотрит на Анну чуть осуждающе.
Роман. Вовсе не обязательно афишировать наши отношения (принимается читать газету дальше).
Анна. А я не хочу прятаться! Мне хочется с любимым человеком под руку по улице прогуляться, в кино пойти, не прячась. 
Роман (уже не отодвигая газету). Мы ходили, и ни от кого не прятались. Забыла?
Анна. Да. Точно, забыла. Действительно ходили. Но по дороге встретили твоего знакомого, и ты мою руку выпустил. Даже как-то смешно было. И неприятно.
Роман. А как бы ты на моем месте поступила?
Анна. На твоем месте я бы любила свою жену и ходила бы с ней в кино. (Ударение на слово с ней).
Роман (опуская газету в воду, чертыхаясь). Милая, ну опять ты за свое. Тебе опять хочется испортить наш день? Тебе это фантастически здорово удается!
Анна. Ну да, ну да, я помню, она фригидна. Поэтому у тебя есть я, а у меня есть ты!..
Роман. Ну! И разве тебе это не на руку? Чем тебе-то плохо от этого? Ты что, не счастлива со мной?
Анна. О, еще как! 
Роман достает из воды газету, чертыхается, сливает из нее воду и продолжает читать
Анна (смотрит в зал, поглядывая на Романа, шепчет). Я не могу быть счастливой! Ну не могу! Да, да, я стараюсь довольствоваться тем, что у меня есть. Но вы же сами видели. Это сложно. Каждые полчаса его жена напоминает о себе по мобильному телефону, а бывали такие моменты неподходящие… 
Роман. А ты знаешь, Анют, опять курс доллара растет. На целый рубль взметнул.  Ничего себе! Это нехорошо, нехорошо это…
Анна. А, по-моему, хорошо. У меня теперь в копилке не двести девяносто рублей, а целых триста!
Роман. Представляешь, суррогатная мать выносила ребенка и не захотела его отдавать женщине, и суд принял сторону суррогатной.
Анна, поворачиваясь к Роману, опускает опять его газету в воду.
Роман. Ну что ты делаешь?
Анна (не обращая внимания на его слова). Скажи, Ром, а почему у тебя до сих пор нет детей?
Роман. Ты же знаешь, моя жена не может родить.
Анна. А ведь она хочет?
Роман. Конечно. Оттого и нервная такая.
Анна. А ты хочешь?
Роман. Ну да, и я хочу. Очень даже.
Анна. Прости, может не мое это дело. Но… почему бы вам не взять из Дома ребенка…
Роман. Зачем? 
Анна. Ну все-таки было бы ради кого жить.
Роман. Думаю, не настолько это необходимо. (Качает головой, убежденно). Нужен свой, только свой.
Анна (задумчиво). Интересно, а как бы я в такой ситуации поступила?
Роман. Слушай, не заморачивайся. У тебя, слова Богу, есть родной сын – красивый и здоровый. Чего ты еще хочешь?
Анна. Да я думаю, если бы я аборт не сделала, а родила второго, может, семья бы моя сохранилась.
Роман. О, о! Какие глобальные проблемы решаются в ванной. Причем с опозданием лет в пять. Или в десять? А, голубушка?
Анна. В семь.
Роман (вынимая из ванны совершенно мокрую газету). Ну вот и почитали славненько. (Выкручивает ее, как полотенце). И вообще о чем это мы?
Анна. А может, я вам суррогатной матерью стану?
Роман (смеясь). Совсем спятила?
Анна. А что? Я могу родить, твоя жена – не может. Я бы… хотела от тебя родить, она тоже. Все совпадает. Я нам всем рожаю ребенка, и мы все мы живем одной большой дружной семьей! Просто классно!
Роман (встревоженно). Наверное, все-таки тебе вредно так долго в горячей ванной сидеть. Ты перегрелась?
Анна. Нет, скорее замерзла.
Роман. Я так хотел с тобой расслабиться в ванной, ни о чем серьезном не думать… Ну а ты опять…
Анна. А вот такая. Назидательная. Плохая. Накажи меня.
Роман. Придется. Я просто тебя сейчас выпорю.
Анна. Да, я согласна. Мне повернуться?
Роман. Да уж, потрудитесь сами. Вас я тут не поверну – тесноватое джакузи!
Анна. Да уж, не рассчитано на двоих.
Роман. Не вижу действий, дорогая. Ну же…
Анна задергивает шторку ванной, за ней видно, как она поворачивается спиной к Роману, и  он начинает хлопать ее чем-то типа ремешка, Анна ойкает, постанывает. Эти звуки заглушает музыка. Зрители снова видят левую часть сцены, где продолжает сидеть в кресле-качалке Максим.
На большом экране сцены порнофильма. Что-то типа садо-мазо. Максим курит, медленно покачивается в кресле. Звонит телефон, вмешивается мобильный звонок – фоном идут обрывки каких-то разговоров мужчин и женщин, возбужденные голоса, все это нарастает, усиливается, напоминая истеричное выяснение отношений. Максим нажимает кнопку телевизионного пульта. Экран гаснет. Замолкают звонки и голоса. Повисает тишина. Свет медленно гаснет, и только слышится звук капающего крана – кап, кап, кап… Потом звуки усиливаются, будто идет дождик, дождь, проливной дождь! При звуках грома Максим встает, открывает шкаф, достает оттуда чемодан, бросает туда какие-то свои вещи, застегивает, берет чемодан и уходит в дверь. Внезапно наступившая полная тишина. И темнота.

                                Картина восьмая.

	Свет вспыхивает – ослепительно яркий. Перед нами снова белая ванна на черном фоне. Пустая. К ней из «черного кафеля» стены выходят Анна и Роман, становятся по обе стороны, переворачивают ванну. Анна застилает ванну скатертью. Роман ставит бутылку вина, два бокала и Анна выставляет вазу с фруктами. Анна и Роман садятся друг против друга. Роман открывает бутылку, разливает вино. Они поднимают бокалы, смотрят долгим взглядом друг на друга.
Роман. За нас?
Анна. За нас…
Они выпивают, берут виноград.
Анна. Мне с тобой хорошо.
Роман. Мне тоже.
Анна. Ты надолго?
Роман. Мама просила помочь поклеить ей обои, я должен быть к шести.
Анна (смотрит на часы). Уже пять. Что у тебя дома?
Роман. Я не хотел тебе говорить. Я вчера ушел. Ночевал сегодня у матери.
Анна (вскидывает голову). И ты молчишь? А… а что послужило?
Роман. Жена прочитала все твои смс-ки. Я думал, она не знает, как… как с этим обращаться (крутит в руках мобильник). А она вот взяла и разузнала. Ты слишком много писала о любви.
Анна. Я… я не думала, что так получится.
Роман. Да нет, все нормально. Все в принципе к тому и шло. Я решил пожить у матери. Пока. А там посмотрим.
Анна (долго молчит, начинает робко, нерешительно). Рома, но ведь ты… мог бы… перебраться в таком случае ко мне?..
Роман (смотрит на Анну изучающе, наполняет бокалы). Честно говоря, я ждал этого предложения. Спасибо, дорогая. 
Анна (вопросительно). Но ты действительно мог бы жить у нас?
Роман. Ну а почему бы и нет? Правда, как Гошка к этому отнесется?
Анна. Он взрослый. Он все поймет. Ты же знаешь, я воспитала очень разумного сына. Как-то мне это удалось.
Роман. Не прибедняйся. Ты очень способная.
Анна поворачивается лицом к залу. Смотрит куда-то вдаль, потом начинает вглядываться в лица, будто ищет ответ. 
Анна. Мы с тобой ни разу не спали. Ночью.
Роман (тоже поворачивается к зрителям лицом, вглядывается, пьет вино). Поспим. Куда ж торопиться?
Анна. Я люблю тесно-тесно обнявшись. И голову на плечо положить.
Роман. Так я ровно пять минут выдержу. Потом отвернусь и буду спать, раскинув руки и ноги. Так мне удобней.
Анна (разочарованно). И тебя даже сзади нельзя будет обнять? (Поворачивает к Роману голову).
Роман. Не обижайся, дорогая. Но я по-другому не могу.
Анна. А я люблю ногу закидывать на спину.
Роман. Во время секса сколько угодно, дорогая. (Встает, чуть поддевает носик Анны. Ходит с бокалом по сцене, будто осматривает обстановку квартиры Анны). Да-а, вот тут непорядок, провода висят. Что же Гошка не постарается?
Анна. А кто его этому учил?
Роман. И то верно. Я заметил, у вас кабель от радио перерезан – тоже бы починить…
Анна. Пожалуйста. (Берет бокал вина, делает глоток). Я бы даже рада была…
Роман. Ну что ж, пока так поступим. 
Роман привязывает свисающий сверху кабель к ушку-петельке на поверхности ванны-стола. Второй вдевает, привязывает. 
Роман (обращается к Анне). Помогай, что смотришь?
Анна встает, привязывает  другой кабель к третьему ушку. Роман в это время заканчивает с четвертым свисающим кабелем.
Роман. Замечательно! (Хлопает Анну по мягкому месту. Потом подходит к шкафу, берется за ручку, оглядывается на Анну). Можно?
Анна. Конечно.
Роман (открывает дверцу, присвистывает).  Ну, мать, ты даешь! У тебя же тут такие навалы! А где же приказываешь мне мои вещи развесить? Я ведь порядок люблю.
Анна (подходит к шкафу). Но… но я так привыкла. У меня всегда так было.
Роман. Если ты предлагаешь мужчине жить с ним вместе, кое от каких привычек придется избавляться, дорогая. 
Роман снимает с себя рубашку, оказывается в тельняшке. Вешает рубашку на спинку стула. И начинает вынимать вещи из шкафа, нюхает кофточку. 
Роман. В стирку! (Выбрасывает на пол еще какие-то тряпки). Тоже давно пора! И это! И это.
Анна (растерянно). В этой  блузке я хотела завтра на работу пойти.
Роман. В грязной?
На полу образовывается целая куча тряпья.
Звучит музыка. Веселая, бодрая. Около шкафа растет гора одежды. Анна оглядывается, смотрит, куда пристроить эту кучу.
Роман подходит – к столу-ванне. Берет оттуда бутылку и бокалы, кому-то кивает в задник сцены. И стол-ванна за привязанные провода-кабели взлетает вверх. Роман протягивает Анне бокал.
Роман. За новую жизнь!
Анна кивает и выпивает.
Роман достает откуда-то из-за шкафа ведро и швабру, все это торжественно вручает Анне. Та с изумлением смотрит на него. Роман хлопает Анну по мягкому месту, будто приободряя к новому виду работы. Та отжимает тряпку, наматывает ее на швабру и начинает мыть полы. Роман в тельняшке довольно прохаживается по сцене взад-вперед, напоминая боцмана на палубе.
Роман. Надо раскованнее движения, раскованнее, шире. И по углам не забывать. Дай покажу. 
Берет у Анны из рук швабру и лихо начинает прохаживаться с тряпкой. Звучит музыка «Эх, яблочко…» 
Роман. Когда мы служили на флоте… Э-эх! Нас здорово дрючили за малейшую пылинку!
(Возвращает швабру Анне).
Анна. Но я не думала сейчас вообще…
Роман. Бунт на корабле? А кто за новую жизнь выпивал?
Анна снова начинает драить пол. Роман собирает кучу тряпья и несет ее за занавес. Возвращается, забирает остальное. Смотрит на Анну, которая надвигается к нему спиной, не удерживается и щиплет ее за мягкое место.
Анна возмущенно смотрит на Романа. Потом улыбается. Разматывает тряпку, бросает ее в ведро. Роман выходит из-за занавеса. Походит к Анне, обнимает ее. Они стоят ровно под висящей ванной-столом. Целуются.
Роман. Ну, нечего расслабляться. За дело!
Он удаляется за занавес. Поднимается «черный кафель», из стены въезжает на сцену еще одна точно такая же ванна, доверху заполненная вынутыми из шкафа вещами. Анна недоуменно смотрит на ванну. 
Роман. Дорогая, я хочу тебе сразу и откровенно сказать: я очень ценю чистоту и порядок в доме. И это, уверен на все сто процентов, должно быть пре-ро-га-ти-вой женщины. И еду готовить она должна (ударение на слове она). Я как мужчина подхвачу, помогу, как смогу. Но обязанности это женские. Все мужики ценят женщин домашних. И чтоб дома уютно было. 
Анна. Но я ведь тоже работаю. Устаю.
Роман (подводя Анну к ванне). Если ты хочешь, чтобы мужик был с тобой, изволь принимать условия.
Анна. Да, надо подумать…
Роман. Не один год замужем вроде… А все учить надобно.
Анна (игриво). А как ты мне будешь помогать, когда я белье буду стирать? (Нагибается над ванной).
Роман (приосаниваясь). А я к тебе сзади па-адойду, и как сзади нападу. И начну тебе мешать!
Анна. А я тебя тряпкой мокрой лупить! 
Анна выхватывает из кучи какую-то рубашку и в шутку начинает лупасить Романа по голове, по плечам. Они смеются, шутливо борются, и, в конце концов, оба оказываются в ванной.
Анна. Слушай, тут классно! Мягко!
Роман. Ну, я же знаю, что делаю! (Бросается на нее, начинает, рыча, целовать Анну в шею).  
Анна. Да, наверное, до такого еще никто, ха-ха-ха, ой, никто… хи-хи-хи… никто не додумался! Чтобы в ванне с грязным бельем.
Роман. А, плевать! Ты меня просто с ума сводишь!
Анна. Ромка, мне сдается, если бы мы с тобой на необитаемом острове вдвоем оказались, мы бы выжили. Определенно, выжили бы.
Роман. А еще лучше бы нас для каких-нибудь экспериментов в космос забрали, кормили бы, поили, а мы бы с тобой в одной капсуле лежали и любовью занимались бы.
Анна. И тогда бы ты не требовал, чтобы я у плиты стояла?
Роман. Нет!
Анна. Чтобы полы мыла?
Роман (целует ее грудь). Нет!
Анна. Чтобы стирала твои рубашки и плащи?
Роман. Нет!
Анна. Тогда давай полетим! Меня все устраивает!
Сверху опускается ванна-стол и накрывает их, действительно образовывая как бы капсулу.
Гасится свет.
Звучит музыка группы «Спэйс».                                                
Левая часть сцены выплывает на центральное место. Мужчина – это Максим - сидит в кресле качалке к нам спиной, под пледом. Картина «Мишки  в лесу» сменилась на графику Энди Уорхолла. Максим щелкает пультом от телевизора. На экране меняются кадры. Идут обрывки фильмов, концертов, реалити-шоу и прочее. Наконец Максим останавливается на передаче про исследования Луны. 
Диктор за кадром. Недавно американцы признались официально в том, что высадки на Луну не было. Никогда. А все съемки проводились в павильонах Голливуда. Большое сомнение вызывает и утверждение, что на планете Луна есть хоть какая-то жизнь. Вполне возможно, лишь в недрах планеты идут некие процессы...
Гаснет свет. Тишина. Тикают часы.

                                                Картина девятая.

	Медленно включается свет. Он остается приглушенным, голубоватым. Перед нами ванна. Все, как в первой картине: в ванной лежит Анна, она спит. Тикают часы. Наконец она вздрагивает, открывает глаза, поднимает голову, садится.
Анна. Уф, я заснула. Сколько же времени прошло? Десять минут? Или час? (Крутит головой). Вода совсем ледяная… Значит, я тут уже порядочно лежу. Хотя в такой холод все остывает очень быстро. И что-то мне снилось такое… Из моей жизни. Какой-то калейдоскоп, и это было так реально... Последний эпизод был очень странный, вы не поверите (обращается к кому-то в пятом ряду): будто я с любимым мужчиной улетаю в космос, и не в корабле, а вот в такой ванной. И сверху этой ванны тоже ванна. Как капсула. Вот, вот так (показывает ладошками, как выглядит капсула). Ну, понятно вам. Это было неплохое путешествие, мы освоили новые маршруты, которые… (крутит кран), надо все-таки горячую пустить,.. которые вполне достойны того, чтобы попасть в анналы истории. М-да. Такой вот роман. А вообще Роман совсем не выдумка, не сон, не моя фантазия… Роман был. Был такой герой в моей жизни. Еще совсем недавно. У нас ничего в итоге не вышло. Сначала его ко мне не отпустила его мама. Она там все ремонт делала, обои бесконечные, покраски, побелки. А потом уже и благоверная прибрала к рукам. Это она вгорячах его погнала, а потом опомнилась, что годы уже не те, чтобы женихов перебирать. Ребенка, ради которого жить, тоже нет, и  по видимости, не будет. В общем, вернула она нашего Романа в лоно, так сказать, образцовой семьи. А для укрепления союза ее родители им машину купили. А я, а я по всему раскладу должна была оставаться в роли любовницы (с пафосом) -  горячей, жутко сексуальной и вечно ждущей! Но я уже чего-то больше не захотела. Я ведь на роль жены пробовалась, и…и…  не подошла бы. Положа руку на сердце (Анна говорит более приглушенным голосом, доверительно), у меня с души камень свалился. Ну разве готова я день и ночь драить, мыть, чистить, готовить? Нет! Нет и нет! Не-ет, вы не подумайте,  что я феминистка какая-нибудь. Я даже плакала, да я вообще рыдала, когда решила с Романом расстаться… (Пробует воду). Ух, как горячо! Мне с ним в постели оч-чень хорошо было. Просто надо уже было все это… пре-кра-щать. Я раз! – и поняла, что игра затягивается, и я не выхожу в дамки. И тогда я сделала ход конем!
В это время Максим в кресле-качалке поворачивает голову по направлению к ванной.
Анна принимает из высунувшейся руки из занавеса туфли, ставит их на более близкие для зрителя края ванны, как бы в балетную позицию. Потом ей подают платье на вешалке, с которым вместе она встает в ванной – получается смешно: она будто стоит на ванной, широко расставив ноги в туфлях. Анна задергивает занавеску. Периодически во время своего рассказа она высовывает голову из-за занавески.
Анна. Я поняла, что все перемены в жизни происходят только в том случае, если ты к ним идешь сама. И я решила сделать встречное движение. Я просто взяла билет на поезд и поехала к подруге в Питер. Вот просто так – поехала. Ну, театры, музеи, дворцы и все прочее. А к тому же еще белые ночи!.. (Анна нагибается, чтобы застегнуть ремешки на туфлях). Я поехала, чтобы развеяться, безо всякой цели. Да, я ехала бесцельно радоваться жизни. Я наконец позволила себе это!
Анна отдергивает занавеску, вид у нее нарядный и торжествующий :на ней длинное платье с пышной юбкой, с глубоким вырезом, на плече белая сумка, она на высоких каблуках, в глазах азартный блеск.
Анна. И я приехала!

						Картина десятая.

	Освещается левая часть сцены. Максим встает из кресла-качалки и также подходит  - на тот уровень, что и Анна, смотрит на зрителей в зал.
Максим. Я не знал, что увижу ее. В тот день, когда я ее встретил,  я ровным счетом не знал, что я буду делать завтра, послезавтра, послепослезавтра. И не то, что я уже не хотел жить в свои 37. Но… но я совершенно был уверен в том, что ничего, ничего хорошего для меня в этой жизни не припасено. И женщины, которая была бы для меня, Бог, к огромному сожалению, не создал. Наверное, я сильно в чем-то провинился, или провинились мои родители, или мои дедушки и бабушки. Я за что-то нес сильное наказание – и в этом меня никто бы не разуверил. 
Анна (бросает взгляд на Максима). Я сходила в Питере в театр, пьеса мне не очень понравилась, вернее смысл ее был какой-то очень жуткий. Фокусник любил сразу нескольких женщин, и никого из них не мог бросить, потому что каждую боялся огорчить. Он чувствовал, что они без него будут страдать. Ну и не бросал никого потому, что он тоже их всех любил.
Максим (смотрит на Анну, слушает). Да, она пришла под впечатлением. Ее в мастерскую привели мои приятели – муж с женой, она приехала к ним погостить. Моя новая знакомая была серьезная, задумчивая, и мне хотелось, очень хотелось ее развеселить. А делать я это не умею, и показывать свои картины, свою беспомощную мазню я вовсе не хотел, и я повел ее смотреть дворовое творчество – граффити на стенах домов. Это лучшее, что я видел за последнее время. Поверьте, эти росписи поразили меня. Такая свобода, такой полет!.. Меня редко что-то поражает. Я хотел этим поделиться с ней.
Анна. Не знаю, зачем я пошла именно на эту пьесу. Ну, во-первых, просто особенно и выбрать было нечего в июле. А, во-вторых, я хотела лучше понять отношения моей двоюродной сестры, которая влюбилась в женатого человека и так к нему приросла за много лет, что когда узнала, что у него помимо нее и жены есть еще две любовницы, в разных городах и даже странах, и одна должна была вот-вот стать матерью – то не захотела жить. (Пауза). Я спасла ее. Каким-то чудом я поехала к ней в тот вечер. Это далеко, на другом конце города. Да, да, она еще говорила странным голосом по телефону – отрешенным, безразличным. Мне не по себе стало. Я поехала – больше часа добиралась. У меня был ключ. Это спасло мою сестру. Она уже спала, а рядом валялись пустые упаковки от таблеток. Она хотела умереть от любви.
Максим. Вы не знаете, что такое пустота? Наверное, это самое замечательное состояние для человека, который ни к чему не хочет привязываться и прирастать душой. Душа -(кривится) я вообще не очень понимаю, что это такое, есть ли она вообще – ну ладно, допустим, душа, душа никого не хочет впускать в себя, ей никто не нужен. И человек все меньше и меньше нужен кому-либо. У него нет ни прошлого, ни будущего – только настоящее, которое кажется порой ирреальностью, сном, и состояние сна он с легкостью готов заменить на настоящее. Пустота, наверное, мой идеал. Но я слишком слаб, слишком раним, чтобы уже сейчас войти в пустоту. И при этом я предполагал, что самодостаточен, что могу и даже хочу быть один, без женщины. Я уверил себя в том, что идеал слишком недосягаем, и для меня его просто не найти… Я ошибся! Я был обрадован этим и одновременно повержен!
Анна. Моя подруга с мужем привели меня в странную мастерскую-квартиру. Черные стены, белые стулья и столы, холсты, натянутые на подрамники и на них ничего. Совершенно ничего. Пустые. Художник объяснил мне, что картины есть, но их не стоит смотреть. Лучше спуститься во двор и насладиться искусством на стенах. Это круче, это лучше. И он повел меня через какие-то арки, проходы. Честно сказать, я ничего не увидела особо привлекательного в этих грубых размалевках на стенах. Он восторгался. А я думала о спектакле, о своей сестре, которая чуть не погибла от любви. Хотя, скажу я вам, художник этот мне сразу чем-то понравился.
Максим. Она была взрослой женщиной, я сразу понял, что она немного старше меня. Как говорят, женщина с прошлым. Но при этом она была как ребенок. Иногда взгляд был ее настолько трогательным, наивным, верящим… 
Анна. Мы пили вино и говорили обо всем подряд – о кино, о литературе, о картинах. Я не вспомню ничего из этого разговора. А надо ли? Я еще ничего не знала…
Максим. Я уже точно знал, что все должно, обязано было завершиться постелью. Если она станет ломаться и не соглашаться, то она уже не мой идеал. Все наши проверки женщин, мужчин должны проходить через постель. Я так думаю. Никому не навязываю своего мнения.
Анна (смотрит так, будто впервые слышит эти мысли Максима). Мы пошли гулять. Моя подруга с мужем уже укатили домой. А мы ловили белые ночи. Я не спешила никуда. Разве что на завтрашний поезд, который отправлялся вечером. Уверяю вас, я ничего не загадывала, ничего не искала специально. Просто голове моей было легко. После изрядно выпитого мне не хотелось о чем-то всерьез думать. Я отдалась настроению.
Максим. Я оттягивал время, чтобы она уже точно осталась у меня. Мосты развели, и она не могла уехать ни на чем. Мы вернулись в  мастерскую. Я ничего не знал о ней. Она ничего не знала обо мне. Это самое лучшее, это самое замечательное состояние. Поверьте, я и не хотел что-либо узнавать. А она, если и хотела, то не задавала лишних вопросов. Это кружило мне голову хлеще вина и крепкого табака, которого мы изрядно извели в тот вечер.
Анна и Максим подходят друг к другу. Иван долго смотрит Ане в лицо, потом берет ее руку и целует.
Максим. Я не знаю, кого благодарить за то, что ты здесь. Ты сейчас здесь, со мной.
Анна просто смотрит на Максима.
Максим. Ты… ты такая красивая. Как из кино 60-х.
Анна. Я такая старомодная?
Максим. Нет, ты для меня эталон женской красоты, которая куда-то ушла, растворилась. Эта красота осталась лишь в лентах черно-белого кино, на фотографиях прежних лет. Марлен Дитрих, Роми Шнайдер…
Анна. Мне до них далеко…
Максим. Не знаю. Может быть, и близко. (Берет ее лицо в руки и поворачивает его к себе, ловя какие-то отблески света, падающие на него тени). Ты удивительная, прекрасная. Откуда ты?
Анна. Из космоса.
Максим. Да, наверное. Ты космическое чудо, снизошедшее до меня.
Анна. А я не знаю, кто ты. И чего ждать от тебя.
Максим. Да уж наверное ничего хорошего. Я о себе не могу сказать ничего положительного. Ни денег, ни таланта. Так, тружусь, чтобы на кое-какую жизнь хватало.
Анна. Ну, этим ты меня не напугаешь. Да мне ничего и не нужно от тебя. Просто звезды расположились на небе так (смотрит вверх, и действительно верх сцены оказывается черным с зажженными звездами), чтобы мы оказались в этот вечер, или точнее ночь, рядом. Я даже не знаю, что будет завтра. Просто сейчас мне очень… неплохо.
Максим. А завтра мы будем лежать долго-долго, вот здесь, на этом диване.
Анна. Я ничего не обещала…
Максим. Мы будем лежать долго-долго. Потом будем обедать всем тем, что приготовит бездарный художник, но кое-что смыслящий в яичнице с беконом, запеченной картошке с сыром и красном вине.
Анна. Ох, как многообещающе звучит!
Максим. А к вечеру мы  пойдем в Петропавловскую крепость – нигде лучше закатов не увидишь.
Анна. Нет, это слишком смелые мечты. И вообще вечером мне нужно уезжать.
Максим. Куда? Зачем? 
Анна. У меня билет на поезд.
Максим сжимает руки Анны в своих, притягивает ее всю к себе, вдыхает запах ее волос.
Максим. Зачем, зачем ехать? Куда? Мы только встретились… И уже… Впрочем, это как раз мой вариант: что-то стоящее всегда уплывает из моих рук!
Анна. Ты меня не знаешь.
Максим. Это неважно. Я хочу смотреть на твое лицо, чувствовать запах твоих волос, трогать твою кожу (гладит ее плечи, кисти рук), видеть это детское выражение твоих глаз. Я даже… даже догадываюсь, какая ты в постели.
 Анна (вскидывает на Максима глаза). Какая?
Максим. Неистовая, ненасытная. Жен-щи-на!.. И ребенок при этом – милый, трогательный, отзывчивый. Господи, кто изобрел эти вокзалы, эти поезда?
Анна. Но без них я вообще бы сюда не добралась!
Максим. Но они тебя заберут. В каком-то ужасном вагоне будут увозить тебя от меня. Зачем?
Максим сильно обнимает Анну, запрокидывает ее голову, покрывает ее лицо и шею поцелуями.
Максим. А где, где я тебя потом найду?
Анна (с тревогой смеется). Ну я же из космоса. Там и встретимся. Какой-нибудь лунной ночью… Прямо на Луне. (Отстраняется, опускает голову). Хотя есть подозрения, что там даже американцы не бывали. Там никто не был.
Максим (опять прижимая ее лицо к себе). Ну какая луна. К черту! И Луну, и Солнце. Есть ты. Мне важно знать, где будешь ты. Ты – сама планета. Неизведанная и непознанная. Я знаю, что никогда не устану тебя познавать. Я чувствую, что ты – это именно то, что мне нужно.
Анна (отстраняясь). Пустое. Скорее всего, тебе показалось. Художникам часто кажется что-то необыкновенное. Но надо опуститься на землю. Я живу далеко, у меня своя жизнь, работа, в конце концов, обстоятельства разные, сын-студент...
Максим (отходит, берется рукой за лоб, с досадой). Ну конечно, конечно. Все это понятно. И как это разрешить?.. Но ведь ты уезжаешь еще только через  несколько часов.
Максим берет бутылку вина, разливает по бокалам. Подает бокал Анне.
Максим. Я хочу выпить просто за то, чтобы состоялось то, чему надо, необходимо состояться.
Анна. Никто не знает своего будущего.
Максим. Никто. Но ведь очень хочется, чтобы было, за что не будет стыдно хотя бы даже перед самим собой. Да, да, наверное, я не готов, вернее, я-то готов, но то, что я хочу получить, это явно будет мне авансом. Но я нагло смею просить этого…
Анна. У Бога?
Максим. Не знаю – у Бога, у черта… Не знаю. Но прошу. И надеюсь получить. Я отработаю, я отдам что-то за то хорошее, что хочу получить.
Анна (задумчиво). Я удивлена – ты так сразу знаешь, что тебе нужно. Ты увидел меня несколько часов назад, и уже уверился…
Максим. Не подумай, что я такой легковесный, такой восторженный. Скорее, все наоборот. Все я перевариваю как-то очень тяжело и глубоко, и я давно отпетый скептик. 
Анна встает со стула, прохаживается по комнате, останавливается у картины Уорхолла. 
Анна. Это?..
Максим. Конечно, не мое. Я до этого не дорос. Свою мазню я и показывать не хочу. Это Энди Уорхолл. Замечательная работа, я ее очень люблю. «Ванна» называется. Так просто. И так стильно. Согласись. Оригинал показывают на выставках по всему миру. А у меня, естественно, репродукция. Вернее, копия. Сомнительная похвала, но копию сделал я. 
Анна. Здорово. 
Максим морщится, отходит от картины, достает откуда-то сверху несколько картин в рамах.
Максим. Ну вот, можно посмотреть. Это что-то на тему весны, а это - лета. А это, наверное, космос, откуда ты ко мне прилетела.
Анна долго всматривается в работы, молчит.
Анна. Не знаю, мне нравится. У тебя нет никакой выверенности, что ли. Полет, стихия, все как-то… наотмашь, широко. (Смотрит на Максима с интересом). А внешне этих твоих свойств не видно. 
Максим. Чего не видно?
Анна. Такой стихийности. Впрочем, судя по твоему отношению ко мне…
Максим берет Анну за плечи.
Максим. Надо быть полным остолопом…
Анна с удивлением взглядывает на Максима.
Иван. Надо быть полным остолопом, чтобы терять столько времени за разговорами, когда рядом такая девушка, как ты. Просто я сдурел от счастья, что она так долго и покорно меня выслушивает и даже, кажется, пытается услышать. Поверь, я этим вниманием не избалован. Думаю, ты вообще единственная, кто меня согласился слышать. 

                                    Картина одиннадцатая.

	Анна и Максим долго смотрят друг на друга, потом расходятся. Максим подходит к картине Уорхолла. Анна, подхватывая на ходу стоящий вдалеке чемодан, отходит к другому краю сцены. Там окно с белой занавеской, оно освещается узкими стальными лучами, будто едет поезд и мелькают в ночи фонарные столбы. Слышен стук колес.
Максим (смотрит на картину Уорхолла «Ванна»). Очень жаль, что в моей мастерской нет ванны. Не предусмотрена. Аня могла принять только душ. А я подглядывал за ней, когда она мылась. Я был нагл. (Задумчиво). Я был нагл и хамовит. Но она почему-то не отвергла меня.
Анна (отворачиваясь от окна). Кто бы знал, что женщину может подкупить такая смешная деталь! Когда я принимала душ в полупрозрачной кабинке (Анну освещает круглый сноп серебристого света, она делает движения, будто ловит струи воды в ладони, подставляет лицо струям, возникает звук льющейся воды), которую смешной художник установил чуть ли не посреди своей мастерской, вдруг створки где-то внизу раздвинулись и в эту самую кабинку всунулись губы с сигаретой и нос. А глаз и не было видно, они были там, за кабинкой. Он надымил мне ужасно, и мне почему-то стало ужасно смешно! До этого я стояла в душе и размышляла, стоит ли мне ввязываться в это приключение. Мимолетно встретились, и так же быстро разойдемся... А вот то, как он всунулся в эту кабинку с сигаретой (Анна улыбается) – почему-то меня жутко расположило к нему. Он ведь там за кабинкой не стоял, не сидел, а лежал – сигарета была на уровне пола (Анна показывает рукой низко-низко, смеется радостно). Представляете, лежал и дымил мне в душевую кабинку. Наверное, таким образом он хотел быть тоже со мной в этой кабинке… (Анна мечтательно смотрит в окно).
Максим (поворачиваясь к зрителям). Я не сделал ровным счетом ничего, чтобы ей понравиться. Ни-че-го. И я даже не знаю, понравился ли я. Просто я знал, что не хочу, чтобы она куда-то уезжала. Я просто не мог дождаться, когда же мы наконец окажемся на диване, и она уже будет в моих воле. Я чувствовал, что она умеет покоряться. И я не ошибся.
Анна (пожимает плечами). Все произошло как-то естественно, по-другому, наверное, и быть не могло. Когда я вышла из душа, Иван лежал на диване и ждал меня… Знаете, я никогда не чувствовала близость с мужчиной в красках. А тут каждое его движение сопровождалось цветами. Думаете, какими? Яркими? Ничего подобного. Это был бледно-желтый цвет. И серый. Вот, два цвета и все. Я их чувствовала.
Максим (делает шаг по направлению к Анне). Мы не спали практически ни минуты в эту ночь. Задремали только под утро. Ее голова, ее замечательная большая голова с растрепанными волосами лежала на моем плече. Я хотел остановить время. Во мне что-то будто сдвинулось, какая-то машина стала работать внутри моего организма – меня завели, как часовой механизм. Я почувствовал, что я и не жил до сих пор. А появилась она – Анна – и я стал жить. Я боялся только одного – мы встанем, пообедаем, я провожу ее на вокзал и мы… (резко выдыхает) и мы больше никогда не увидимся. 
Анна (резко вздергиваясь). Меня всегда поражала эта покорность судьбе у некоторых людей. Да что такое судьба – не мы ли ее поворачиваем вспять своими поступками? Только надо захотеть сделать этот поступок. Если бы я не позвонила ему через три дня из своего города?..
Максим. Я каждый день думал, что вот надо позвонить. Но боялся, что услышу что-то вежливое и отстраненное. Она позвонила сама… Почему я никогда не верил в свое счастье? Почему я всегда думал, что то, что касается счастья – это не про меня. Про кого угодно другого, но только не про меня. У меня все как-то мимо было. Был женат, но неудачно. Родители жены в конце концов возненавидели меня за что-то. Может быть даже за то, что я слишком часто пользовался душем. Они вывели из строя колонку, и перестали мыться сами, но и меня лишили этой возможности. Потом развод. Хорошо, что я никого не успел осчастливить появлением ребенка – это, мне кажется, чуть ли не самая замечательная вещь, которую я сделал в этой жизни. Иногда ведь отсутствие поступков – тоже поступок. Не стоить совершать того, к чему не чувствуешь призвания. Даже если это вокруг принято… А дальше что-то… как-то… было… да. Но меня никто не видел. Из женщин. Не знаю, не видел. Я привык к тому, что никому не понятен. Видел ли я женщин? Не знаю. Кажется, нет. Нет, вру, конечно, вру, я видел прекрасных женщин, но они мне казались совершенно недосягаемыми, я никогда бы не посмел к ним приблизиться. Как я проводил время? Рисовал. Пил. Продам картину. Друзей созову, пьем, гуляем…С родителями у меня все сложно – можно я не буду об этом? Одно скажу, я никогда не чувствовал, что я им нужен. А если я им и был нужен, то в каком-то другом качестве, на которое не был способен. Я не зарабатывал нормальных денег, жил, как хотел. А меня призывали к нор-рмальному образу жизни. А я не мог. Меня стыдили, а я уходил, вырывался. На меня кричали, чего-то требовали, а мне хотелось послать своих родных на х…  В конце концов, я бросил все и уехал в Питер. Мне повезло – от Союза художников мне дали мастерскую – старую, сырую, совершенно непригодную для того, чтобы в ней жить. Но я стал жить в ней. Я даже кабинку душевую со временем поставил. (Максима заливает сноп света, и он стоит, в нем, подставляя руки, будто ловя струи воды, слышны звуки льющейся воды). Я счастлив: я имею свой какой-никакой угол, я могу плескаться в воде хоть сто раз в день.
Анна (тоже стоит в снопе света, будто под душем, с другой стороны сцены, звуки льющейся воды). Знаете, это так странно. Я жила и искала. Искала свое счастье. Что-то нащупаю, и кажется – ну вот оно, мое. А поближе рассмотрю – мимо. Потом снова ищу, ищу... Помню, как я ехала как-то в трамвае и думала о том, что очень хотела бы, чтобы ко мне, как в юности, кто-нибудь взял и пристал в транспорте, какой-нибудь комплимент сказал. Может, это все у меня на лице было написано, но действительно какой-то  нетрезвый мужчина сказал мне что-то типа: «Какие сегодня красивые женщины в трамвае ездят. А вы лучшая из них!»  Я улыбнулась. А он дальше: «Думаете, я ко всем так пристаю? Нет, вы сегодня первая». Я опять улыбнулась. А он: «Вы не смотрите, я не пьющий. Просто с поминок возвращаюсь – у друга дядя умер… А вы сейчас выходите?» Ох! (Анна машет рукой). Мы потом долго у какого-то подъезда пиво пили, он мне Маяковского читал. Потом долго уговаривал меня пустить его ко мне домой. Я не пустила. То есть пустила. Гораздо позже. Через пару месяцев. Когда вспомнила о нем и позвонила ему, телефон-то он мне дал… У нас даже отношения были, и даже как бы серьезно. Сейчас даже смешно. Мне почему-то показалось, что он мне очень-очень нужен. И что я, Анна, ему страшно нужна. А ему просто нужна была любая женщина - совсем не обязательно я, он просто не умел жить один. Терялся. Мы так смешно расстались. Он нагрубил всей моей семье, ушел, хлопнув дверью. А мне так не хотелось, чтобы он когда-либо сюда вернулся. И я все думала, что же делать - ведь ему придется приходить за вещами, и долго он будет ходить за ними? Месяц, полгода, год? И тогда Гошка предложил выход: мы все собрали в узлы и сумки – получилось что-то много – и вызвали такси. И к его маме отвезли, и все ей сгрузили. И больше мы с ним не встречались. Практически. Только мама его однажды позвонила и спросила, не осталась ли у меня его кепочка фирмы Адидас. Я посмотрела – нет, не осталась… Я вот все думаю, зачем он вообще был мне нужен, даже на эти три-четыре месяца? Потом поняла – чтобы уже никогда не влипать в такие сомнительные истории… А теперь я даже и не знаю. Я хожу по квадратикам – черные, белые, серые, желтые. Какой мой? Какой спасет меня? А какой погубит? Или тот, который спасет сейчас, может погубить потом? И наоборот? 
Максим. Я работал. Но мне не работалось. Я ходил по летним красивым улицам, вдоль любимой Фонтанки. Но это было все не то. Стрелки на моих внутренних часах стали отставать. Но я ничего не предпринимал.
Анна. Я понимала, что, наверное, как бабочка, лечу на огонь. Я могу сгореть! Вдруг сгорю?.. Я позвонила! (Она берет в руки телефонную трубку. Гудки).
Максим (берет трубку). Да. 
Анна. Макс, это ты?
Максим. Да, это я.
Анна. Почему же ты не звонишь?
Максим. Хотел...
Анна. И почему не?..
Максим. Боялся.
Анна. Чего?
Максим. Что ничего хорошего не услышу.
Анна. А я скучаю.
Максим (молчит долго, напряженно). Давай… тогда… встретимся?
Анна. У меня отпуск кончается через три дня.
Максим. А у меня такого понятия – отпуск - нет. Значит, приеду я. Надеюсь, у тебя ванна есть?
Анна кивает.
Оба кладут трубки и смотрят в зал. Слышен стук вагонных колес. 

                                   Картина двенадцатая.

	Темнота. Звучит музыка. Напряженная, все громче и громче, и завершается бравурной кульминацией. Показывается отдельно высвеченное окно – за ним идет дождь. Потом зрителям становится видно, как за окном идет снег, завывает ветер.
В одной части сцены – ванна. В ней Анна, она спит. В другой части сцены – Максим. Он в кресле, тоже спит, на полу упавшая газета.
Голос Анны за сценой, усиленный микрофоном. А если вот так возьму и не проснусь. Умру в этой ванной. Он долго этого не будет замечать? Когда он подойдет? Когда меня уже нельзя будет спасти? То есть когда я умру навсегда?
Голос Максима за сценой, усиленный микрофоном. Для меня главное – чтобы Анна не умерла раньше меня. Я согласен только на то, чтобы вместе, или чтобы я раньше. Да так оно и будет, я знаю: я умру раньше. Но все равно неуютно даже от этих мыслей, что могу увидеть ее смерть. Этого не должно случиться. Ни в коем случае.
Голос Анны. А вот когда мы умрем, мы будем вместе на небесах?
Голос Максима. Я всегда боялся смерти. Впервые я представил ее, когда мне было шесть лет. Очень неприятно поразило, что меня когда-нибудь не будет. Хорошо бы умереть во сне. Но если я умру, буду ли я видеть, что делает Анна, как она ходит, как ест, как спит? И сколько мне надо будет ее ждать? И есть ли там что-то?.. (Смотрит вверх). Я ведь не верю в Бога, но поверю, если мы с Анной после смерти… не умрем друг для друга.
Голос Анны. Вот бы так прорепетировать – умереть понарошку и увидеть, что там?
Голос Максима. Я точно знаю, что в рай не хочу – мне кажется, там скучно, пресно. В аду наверняка интересней. Но Анна, Анна не согласится жариться на сковородках…
Голос Анны. Мне кажется, кто-то стоит за занавеской. Может быть, это Макс притаился, как когда-то в первый день нашей встречи?.. Нет, никого. Мне показалось. Жаль. А может, это мой ангел?
Голос Максима. Мне всегда говорили, что мне везет. Дуракам везет. Завидовали. А чему? Что я нищ и не имею ни дома, ни сбережений? Хотя они правы, мои приятели: Анна дана мне почему-то, за что-то, что я не заслужил. Но дана. Мне хватило силы и воли забрать ее из ее родного города и увезти сюда, в Питер. Хватило наглости уверить, что у нее все получится. И ведь получилось! Она нашла работу через неделю. Наших доходов даже хватило на то, чтобы снимать нормальную квартиру с нормальными условиями, с ванной…
Звонок телефона.
Максим вздрагивает в кресле.
Максим. Что, что, где я? О чем я? 
Он трясет головой, взъерошивает волосы. Телефон звонит. Анна просыпается в ванной.
Максим берет трубку.
Максим. Да.
Женский голос в трубке. Это я, сынок. Все-таки не выдержала, опять звоню. Как ты живешь? У тебя все хорошо?
Максим молчит.
Голос. Я просто узнать. Мне ничего от тебя не нужно. Болею… Вдруг я тебя больше не увижу? (Слышится плач). Ты мне когда-нибудь сам позвони, а сынок, Максимушка?.. Позвонишь?
Максим кивает. В трубке молчание. Максим кладет трубку. Он опустошен, вид измученный, страдальческий. Он смотрит в сторону ванной.
Анна также смотрит в сторону комнаты, где сидит Максим.
Анна. Макс, ты где?
Максим подходит к ванной, облокачивается спиной к двери. Молчит. Анна смотрит в зал.
Анна. Я знаю, он со мной. Но его будто нет. От этого мне плохо, порой просто невыносимо! (Встряхивает головой). Но это вовсе не повод, чтобы умирать. Даже понарошку – так я думаю. Не для того я приехала в этот большой славный исторический город, чтобы сыграть в ящик (оглядывает ванну, будто это и есть ящик-гроб). Фу, это даже как-то неэстетично – синеющие на глазах конечности, заострившийся нос (ощупывает свой нос), запах гниения и разложения. Нет, нет и нет! Надо же, в конце концов, когда-то становиться эгоисткой и стервой. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе!.. 
Анна берет лейку душа и ведет ее вниз. Включает кран. Звук сильной струи. Анна закусывает губу, делает ритмичные движения. Максим поворачивается лицом к двери, прикладывает ухо. На фоне музыки Анна тихо стонет, продолжая движения рукой. В конце концов, издает протяжный сладострастный стон и блаженно откидывается к краю ванны. Звучит триумфальная музыка. Максим откидывается спиной к двери, вытирает вспотевший лоб рукой.
Анна (расслабленно, улыбаясь). Кстати, я не сказала вам, когда мы встретились с Максом во второй раз, наш секс был ярко-желтым с фиолетовыми всполохами. 
Максим удивленно поводит глазами, видно, что ему приятно это слышать.
Анна. А потом был красный цвет. О, это было нечто! Но я не всегда вижу цвета. Порой бывают только ощущения, да, да…
Максим улыбается.
Анна. …Причем далеко не всегда приятные – когда, например, Макс не бреется. Такой колючий. И поцелуи его будто с иголками какими-то – просто мороз по коже, знаете, такой неприятный… Я покоряюсь ему, потому как помню совет моей мамы – никогда не отказывать мужу в постели. Но лучше бы он брился.
Максим потирает подбородок, хмыкает.
Анна. А водичка-то остыла.
Включает кран, слышится звук льющейся воды, Анна поводит плечами, греется.
Звонок в дверь. Максим, набрасывая на ходу плед, уходит к краю сцены. Его не видно, только слышны голоса.
Сосед. Ваша жена еще купается?
Максим. А почему вас интересует моя жена?
Сосед. Меня интересует, по-прежнему она в ванной?
Максим. А не кажется ли вам, что это вмешательство в личную жизнь?
Сосед. Да это вы вмешиваетесь! У нас с потолка льется так! Я могу показать…
Максим. Спасибо, не сейчас.
Сосед. Ну да, у вас почему-то времени нет. Сидеть в ванной время есть, а вот спуститься посмотреть, так вот нет...
Максим. Но это, извините, не ваше дело…
Сосед. Я спрашиваю, когда из ванной выйдет ваша жена?
Максим. Причем тут моя жена?
Сосед. Льется у нас в ванной, а ваша жена купается. Значит, льется из-за нее. Короче, когда я могу посмотреть ваши трубы?
Максим. По-видимому, не скоро. Может, вечером. Или завтра утром.
Сосед. Да что вы там, прописались?
Максим. Я позвоню вам, когда мы освободим ванну.
Сосед. Вообще это безобразие…
Звук захлопнувшейся двери.
Анна (выключая кран). Макс, кто это был?
Максим подходит к двери ванной, молчит.
Анна. Кто это был?
Максим расстилает плед на полу перед ванной и ложится, слегка постанывая.
Анна прислушивается, встревожена.
Анна. Что за звуки? Может, ему плохо?
Максим (садится на полу, обращается в зал). Я буду стонать, пока она не выйдет. И вот тут-то я схвачу ее за голые ноги, повалю на одеяло и прямо здесь же овладею!
Максим ложится, стонет громче, просто-таки завывает.
Анна. Господи, что там такое?
Анна встает в ванной, берет полотенце, обматывается им, выходит из ванны. Открывает дверь и заносит голую ногу над головой Максима. Последние секунды будто в режиме замедленной съемки. Максим поднимает руку к ноге Анны,  хватает ее, Анна открывает рот, но звуков не раздается. Анна и Максим замирают в этой позе. Звучит музыка – громкая и радостная.
                                                    Занавес.

	Когда занавес раздвигается, зрители видят сидящую в ванне Анну. К ней выходит Максим, тоже садится в ванну. Они серьезны. Потом поворачиваются друг к другу, улыбаются. Целуются.
                                                   Занавес. 

	Повторный выход – в ванне сидят Анна и Максим, к ним выходит сосед-рабочий сцены. С фонариком лазает под ванной, находит зонтик, раскрывает его над ванной, стоя сзади между Анной и Максимом – сверху льются струйки воды.
                                                      Занавес.

	Третий поклон. Анна и Максим приглашают пары –  мужчин и женщин из числа зрителей -  посидеть в ванной. Сосед-рабочий сцены бежит за фотоаппаратом. Анна и Максим садятся по краям. Делаются семейные портреты в интерьере.
                                                        Занавес.

Елена ДОБРЯКОВА,
Санкт-Петербург.
Январь – май 2006 г.

Тел. 8 9046355240,
8 (812) 394-00-15 д.
e-mail: elka2005.61@mail.ru